На самом деле Парвизу я была совершенно не нужна. Ни до, ни после свадьбы.
Несколько раз я заговаривала с ним о той ночи, но он отказывался обсуждать случившееся – равно как и дни, предшествовавшие нашему бракосочетанию. Мои слова ничего для него не значили. Я злилась, переживала. Неужто он думает, что я лишилась девственности с другим? Ему ли не знать, как строго меня держали в семье: уже одно это должно было развеять его опасения. Чем дольше я думала, тем сильнее досадовала на Парвиза, однако же после свадьбы мной овладело непонятное смятение. Оно-то в конце концов и побудило меня отказаться от объяснений, которые я так жаждала дать. Если Парвиз столь сурово меня осудил, что проку умолять его поверить? Разумеется, это мое решение не умалило нашу отчужденность, но я все равно поняла, что больше ничего ему не скажу – не чтобы его наказать, а чтобы сберечь остатки самоуважения.
И все же я твердила себе, что должна благодарить его за молчание. Ему ничего не стоило выгнать меня из дома. Даже если бы я вышла за него девственницей, он запросто мог бы со мной развестись. В два счета. Вышвырнуть за порог, как тех девиц, которых шепотом обсуждала с подругами моя мать, девиц, чьи имена даже родные не произносили после того, как тех отвергли мужья. Парвиз же, насколько я знала, никому ничего не сказал о первой брачной ночи.
Жизнь наша быстро вошла в колею. Новая служба Парвиза располагалась на другом конце города, в здании министерства. Утром он затемно уходил на работу, вечером приветствовал меня кивком, бросал «привет», направлялся в гостиную и, склонившись перед матерью, целовал ей руки. Она в ответ обнимала его, чмокала в лоб, и они принимались обсуждать случившееся за день, моя же роль сводилась к тому, чтобы подавать им чай.
Он проявил своеволие, ухаживая за мной, но больше уж никогда не перечил. Я осознала, что даже наш брак, единственный его бунт против матери, был уступкой ее желанию. Сделанного не воротишь, уговаривала я себя, отгоняя обиду, но больше всего меня задевало, что мать подзуживала его приставать ко мне с расспросами, например: «Зачем ты так часто ходишь в город?» Этот вопрос Парвиз задавал мне каждый день, а скоро добавились и другие: «Зачем ты расстегиваешь верхние пуговицы на блузке и почему у тебя такая короткая юбка?», «Зачем ты румянишься и красишь губы, когда идешь в город?» Якобы кто-то из родственников или соседей видел меня на улице, когда я шла по своим делам, и попенял его матери, что она не следит за невесткой.
– Зачем ты вообще так часто ходишь одна? – допытывался Парвиз.
– Что же мне, дома сидеть? – удивлялась я.
– Я же не говорю, что ты обязана сидеть дома, – раздражался Парвиз. – Ты неправильно поняла. Просто говорят, что ты слишком часто ходишь одна.
– Кто именно говорит?
–
– Что плохого в том, что я хожу в город?
– Женщине ходить одной небезопасно. Вот если бы ты дождалась, пока мама пойдет в магазин, и пошла с ней…
– Одной куда безопаснее, – перебила я, – чем сидеть взаперти дома или идти в город с твоей матерью!
– Если ты будешь все время ходить одна, – гнул свое Парвиз, – скажут, что ты с кем-то встречаешься.
– С кем же?
– С мужчиной. – Он потупился.
Я рассмеялась.
– Да с кем я тут могу встречаться? Неужели ты полагаешь, что я завела шашни со стариком, который торгует солью на базаре? Или с мальчишками, что гоняют на улице мяч? Ты правда думаешь, что я способна кем-то из них увлечься?
– Я думаю о тебе, – парировал он, – и о твоем добром имени.
– Ты думаешь только о своем добром имени, Парвиз, своем и твоей мамаши, и ты такой же трус, как все в этом городе. Нет. Ты трусливее всех, кого я знаю!
Он ничего не ответил, покачал головой и вышел.
Я годами слушалась родителей и не намерена была подчиняться мужу и его матери. С меня хватит. Но и Парвиза я обижать не хотела – лишь показать ему всю нелепость жалоб и притязаний его мамаши.
– Не уходи. – Я схватила его за рубашку, потянула к себе, но, как ни молила я, как ни взывала к рассудку, он, как всегда, вырвался и ушел.
