– Я очень тебе сочувствую, Форуг. Если бы я хоть чем-то могла помочь, ты же знаешь, я обязательно помогла бы, но, по-моему, тут уже вряд ли кто-то чем-то поможет.
Я понимала, что перемены неизбежны. Через несколько недель после разводного письма прибыла бандероль от Парвиза. В ней оказались вещи, которые я оставила в Ахвазе. В основном ненужное барахло. Несколько платьев, сшитых вручную, пара ношеных туфель на высоких каблуках, кусок мыла, полупустая баночка крема для лица, две губные помады, фотографии Ками и моих родных, висевшие на зеркале в спальне. На дне коробки обнаружилась стопка моих старых дневников и копии первых опубликованных стихов. Я уселась, скрестив ноги, на полу, разложила перед собой дневники. Я листала их, отчетливо вспоминая дни, когда записывала мысли, впечатления, надежды. В тех дневниках я сочиняла письма и стихи к Ками. Но сейчас мне казалось, будто все это было не со мной. Сперва я хотела сохранить дневники, но потом сунула обратно в коробку с вещами и выбросила. Себе оставила лишь фотографии и стихи.
На обратном пути от мусорного бака я заглянула в кладовую на первом этаже и в конце концов нашла то, что искала: медные ножницы – тяжелые, холодные на ощупь. Вернувшись к себе, я встала перед зеркалом, оглядела себя: длинные космы, кожа в красных пятнах, под глазами лиловые тени. Несчастный, испуганный взгляд. Вот до чего довел меня отец, подумала я. И Парвиз вместе со своей матерью. Впервые за много страшных дней я подумала, что больше не позволю так с собой обращаться.
Я провела рукой по волосам, чтобы хоть немного их распутать, и взялась за ножницы. Отрезала пару сантиметров, потом еще чуть-чуть. Отступила на шаг, окинула себя взглядом: увиденное меня ободрило. С короткими, до края мочек, волосами мои глаза казались больше, подбородок выразительнее. Со стрижкой я выглядела менее женственно, но при этом словно вдруг раскрылась моя истинная суть; я покрутила головой туда-сюда, рассматривая новую себя, и во мне затеплилась надежда.
Шли дни, боль, сжимавшая сердце, потихоньку слабела. Я понимала, что полностью она не уйдет никогда, но в конце концов нашла утешение в безмолвной клятве: я обязательно придумаю, как увидеться с Ками. Пока же мне просто необходимо чего-то добиться в жизни. Тем более сейчас у меня для этого есть все возможности.
Цели мои пока не оформились, но я понемногу делала в дневниках наброски будущих стихов. Порой, если меня охватывало желание сочинять, я засиживалась за полночь и на следующий день спала до обеда. Я гуляла по окрестностям, фотографировала. Подолгу просиживала у окна, нежась на солнце и любуясь Демавендом вдали. Оказавшись одна в библиотеке, я гладила корешки книг. Руссо, Мольер, Дюма, Колетт, Санд, де Бовуар, Верлен. Английский я знала плохо, французский – того хуже, но были здесь и сборники персидских поэтов: Хайяма, Саади, Хафиза, Руми, так что порой я брала с полки увесистый, тисненный золотом том, устраивалась на кушетке и читала до вечера. Иногда я неделю ни с кем не обменивалась словом, читала, писала, и лишь молчаливое присутствие Лейлы прерывало мои занятия. Мне не надо было отчитываться ни перед кем, кроме себя. Я была одна и впервые в жизни принадлежала только себе.
– Я сегодня отправила в издательство несколько новых стихов, – сообщила я как-то за ужином, накладывая себе добавку, пудинг с шафраном.
Лейла улыбнулась.
– И о чем они?
– О разводе, – ответила я. – О Ками. О том, что со мною было в эти последние годы. Порой мне кажется, что я никогда не покончу с прошлым, по крайней мере с этой его частью.
– Тебя уже не тревожит, что муж и родные подумают о твоих стихах, и это самое главное. А теперь пиши то, что должна написать.
Так я и сделала. Вскоре после выписки из клиники Резаяна мне позвонил издатель первого сборника моих стихов и спросил, не хочу ли я выпустить новый. Я немедленно взялась за дело.
– Как ты его назовешь? – спросила Лейла, когда я работала над сборником. Еще многое предстояло доделать, но вчерне все было готово; я держала в руках рукопись, ощущая, что она настоящая. Протянула Лейле титульную страницу. «Стена» – было написано на ней, и ниже тем же жирным шрифтом значилось мое имя, Форуг Фаррохзад.
