Наспех перекусила больничной стряпней, пережила несколько бодрящих и восстанавливающих больничных процедур, и даже побывала у настоящего психиатра. Эдакий суровый мужичок с задумчивым видом, седоволосый и в очках с узкой оправой, стукавший по клавишам клавиатуры за рабочим столом, и безотрывно глядевший монитор, свет отражался в очках. Я сидела и молчала как рыба. Только сейчас до меня дошло, как сильно я подставилась в вертолете, а главное – что мне могло за это светить.
– Ну, рассказывай, – пробасил психиатр, и взглянул на меня: симпатичный, я бы даже сказала, горячий. Для своих лет он выглядел прекрасно, был отлично сложен, челюсть волевая, а черты острые, как у бывшего военного. – Что беспокоит?
– Меня? – я изумленно вскинула брови, будто бы у меня пытались выведать симптомы, о которых я ничего не знала. В общем, включила дурочку. – Да, ну, что вы? – я невинно улыбнулась. – Ничего. Совсем ничего. Я совершенно здорова, и даже не понимаю, зачем меня сюда затащили.
– Дозу успокоительного тебе тоже просто так поставили, да? Чтобы спалось лучше? Не рассказывай сказки. Я обо всем прекрасно осведомлен, и знаю, что ты говорила медику. За такие вещи, между прочим, сразу можно отправлять на обследование в психиатрию, что я и собираюсь сделать….
– Не надо психушку, – я чуть не подскочила на месте, расширив от удивления глаза и взволнованно взглянув на психиатра. Попадать в плен сейчас было отнюдь не в моих интересах. – Я….
– Допустим, я могу сказать, что ты здорова. А что мне за это будет? – врач вызывающе взглянул на мои губы, а я в ответ только и смогла, что улыбнуться.
Вот чего захотел, чертяка старый? Женского внимания не хватало? Впрочем, я и сама была не против: он казался мне симпатичным. Потому я перегнулась через стол и поймала его губы своими губами. Целоваться пришлось чувственно: я положила ладони на его щетинистые щеки, а затем почувствовала его язык у себя во рту. И тут мне стало больно в сердце. Физически. Стало неприятно. Я поморщилась, но надеялась, что он этого не заметит.
Опять. Так было каждый, когда я целовала парня или вообще позволяла к себе прикасаться.
Где-то я слышала про такую болезнь, что когда трогаешь не того, кого любишь – тебе больно.
Не знала я, что именно это была за болезнь, но я ею определенно болела. Чем дольше продолжался поцелуй, тем больнее и неприятнее мне становилось. Его ладони скользнули по моим лопаткам, он опустил руки к пояснице, и полез под халат, коснувшись холодными пальцами кожи на вершине ягодиц. Я прерывисто выдохнула, но не от возбуждения, а от страха и раздражения. Я вдруг отстранилась от него, посмотрела в эти жадные, голодные, полные похоти и животного желания глаза, медленно покачала головой. Психиатр нарумянился от возбуждения, я даже отсюда слышала, как его сердцу стало тесно в ребрах, как оно громко колотилось.
– Я девственница…. – тихо проговорила я, с тревогой глядя ему в глаза.
– И что? Все бывает в первый раз, – сказал врач, попытавшись взять меня за руку, чтобы притянуть к себе, но я одернула ее. – Эй, почему ты сопротивляешься? Ты же не хочешь в психушку? Это плата. Хочешь свободы – отдайся мне. Мы же так хорошо целовались….
– А теперь смотри, – тон мой с застенчивого и робкого резко сменился на уверенный. Настолько резко, что психиатр даже застыл на секунду, будто бы на него неожиданно навели пистолет. Я достала из кармана телефон с работающим диктофоном. – Видишь это? Тут есть доказательства сексуального домогательства. Включая твои последние фразы. Хочешь заехать? Не очень, смотрю. Вон как глаза потухли. В общем, сделка честная – я тебя поцеловала, а ты говоришь, что я здорова.
И некуда ему было деваться, он молча вернулся к компьютеру и застучал по клавишам. Я видела тихую, скрываемую растерянность в его лице. Он нахмурился, а я улыбнулась, ощущая свое превосходство. Это почти как наступить насильнику на горло.
Я чувствовала себя хищницей, глядя на него злобным и унижающим взглядом. Настолько мне было приятно проучить этого низкого и гадкого человека, что во мне будто разгорелось пламя радости: была все же справедливость в мире.
Но вдруг он внезапно улыбнулся, как бы одерживая победу в игре, которую вот-вот должен был проиграть. Я напряглась, в груди неприятно защемило волнением, и мне очень не понравился его плутовской взгляд, направленный на меня. Было на его стороне какое-то преимущество, и, в итоге, это оказалось действительно так.
Он попытался отправить меня в психушку, но мы с отцом решили обжаловать это решение в суде с ответным иском за домогательства. Но ни запись на диктофоне, ни то, что я, по сути, была права, не стали фундаментом для справедливого решения (мир справедлив, ага). Моя жизнь в Соулсе могла рухнуть, да и, по сути, рухнула. Даже не представляю, что со мной бы было, если бы судья оказался недостаточно продажным.
