Шашлык единогласно решили отложить на конец дня, а пока обойтись «холодным ланчем стоя», для организации которого мне пришлось разыскать ещё два ящика или, возможно, ведра, сейчас уже не упомню, поверх которых мы в качестве столешницы придумали положить снятую с петель дверь от сарая. Лина, присев рядом на купленный Марком «рыбацкий стульчик», принялась проворно резать на этом столе бутерброды с сыром и колбасой.
Я объявил получасовой обеденный перерыв, больше для порядка и создания иллюзии того, что всё идёт по плану: хоть объявление бурно приветствовали, меня бы едва ли кто послушал, скажи я что другое. Юные коллеги весело болтали друг с другом, поддразнивали нашего снабженца и Лину с её короткой юбкой, делились с ними впечатлениями о только что закончившейся лекции-шоу — в общем, явно не собирались возвращаться к работе над проектом раньше чем через полчаса, распоряжайся я об этом или нет. Адова работёнка, скажу вам, — быть царём… Да и кто поспешил бы в такой погожий апрельский денёк, ещё и воскресный, мысленно возвращаться в подвал дворца Юсуповых! Встретившись взглядом с Алёшей, я понял, что момент для исповеди, пожалуй, самый подходящий. Алёша тоже еле приметно кивнул мне. Словно два заговорщика, разумеющие друг друга без слов, мы вошли в дом и поднялись на второй этаж, в комнату с балконом.
«Это ведь была Марта?» — огорошил меня самым первым вопросом мой исповедник.
«Марта?!» — растерялся я.
«Та девушка, которой вы сказали… все эти чрезмерно нежные слова?» — пояснил мне молодой человек.
«Ах, это! — вздохнул я с облегчением. — Нет же: Настя Вишневская, моя аспирантка!»
Лицо Алёши просветлело. Странно: неужели он всё это время думал, будто я решил добиваться благосклонности Марты? И при этом выдержал характер, даже стоически отказался слушать меня до момента своего рукоположения! Что же такое воображали про меня мои студенты? Я между тем кратко рассказал о нашей с Настей субботней переписке, не забыв и про нашу пятничную прогулку, про тот её странный холодный вопрос, после моего ответа на который мы и поссорились.
Алёша, показалось мне, временами еле удерживал улыбку — но к концу моего несколько нелепого рассказа был совершенно серьёзен.
«Вы поразительный человек, государь! — заговорил он, едва я закончил. — Никто другой из тех, кого я знаю, не обеспокоился бы об этом исповедоваться и не посчитал бы себя виноватым… Думаю, у вас всё складывается хорошо, даже странно, что вы сами этого не видите, хотя и это не удивительно… Или вы просто хотели, так сказать, поделиться со мной ощущением будущего счастья? Ничего дурного в таком желании не нахожу…»
«Господь с вами, Алексей Николаевич! — испугался я. — Какого будущего счастья? Мне же совершенно ясно было сказано: «Не ваша — и вашей никогда не буду!»! Именно поэтому мне вчера и показалось, что я перешёл черту, некрасиво воспользовавшись чужой слабостью».
«Не очень вы верили бы женским словам… Ах, женщины, женщины! — вздохнул Алёша совсем не по-юношески. — Знаете, между нами: правы были те средневековые горе-мудрецы, которые с трудом могли усмотреть у женщины…»
«Душу?» — поразился я этой домостроевской мизогинии.
«Да нет же, не душу! Субъектность, что ли. Во всём, что происходит между мужчиной и женщиной, порядочному мужчине нельзя на женщину возлагать никогда никакой вины, даже если она и виновата, потому что она слишком уж растворяется в другом, так что едва отвечает за себя… Сколько раз она обидит нас, столько нужно простить. А всеми глупостями, сколько их ни скажет, можно пренебречь. Мы меньше способны к растворению, нам, значит, и нести ответственность».
Я хотел шутливо заметить, что, мол, не только для современных феминисток, но и для той же Ады всё сказанное показалось бы диким скрежетом женоненавистника, завываниями мракобеса, однако вместо этого — на шутку жаль было тратить время — произнёс другое:
«Изумляюсь тому, что такие взвешенные, немолодые слова говорит столь юный человек! Надеюсь, это не прозвучало обидно?»
«Нет, нет! — поспешил успокоить он меня. — Даже лестно. Я просто много думал, многое замечал со стороны, и рад, что со стороны. Научного честолюбия у меня нет, голые схемы мне неинтересны, а интересны люди, их внутренние движения, вот поэтому… И ещё — это ведь большое неудобство, государь: иметь смазливость вроде моей, но полную неготовность ей пользоваться для разных… коротких приключений. Не подумайте, что, говоря про вашу поразительность, я решил над вами посмеяться! Наоборот, я восхищаюсь вашей деликатностью и обереганием свободы воли Анастасии Николаевны. Но эта немного избыточная деликатность — она ведь под собой… что-то имеет? Какой-то… проступок по отношению к женщине в прошлом?»
«Как всё-таки хиротония меняет людей! — попробовал я отшутиться, застигнутый врасплох. — Вы за один день повзрослели на несколько лет… Конечно, имеет, конечно, проступок! Я, правда, уже в нём каялся, и много раз, но ещё один раз точно не повредит».
