Встав из шезлонга, Андрей Михайлович ушёл в дом, и, вернувшись с томиком «Мемуаров» князя Юсупова в руках, открыл его ближе к концу, чтобы прочитать полнозвучным голосом:
С о. Лавалем рознимся мы во всём, и, однако, говорить можем о чём угодно.
Порой он удивляется, как, прожив столь порочную жизнь, уцелел я:
— И как пришёл к такой несокрушимой вере?
— Да пути-то Господни неисповедимы! И что объяснять необъяснимое? Высшая мудрость — слушаться Создателя. В простой, безоглядной и нерассуждающей вере я обрёл подлинное счастье: мир и равновесие душевные. А ведь я не святой угодник. И даже человек не церковный, не примерный христианин. Но знаю я, что Бог есть, и того мне довольно. Просить Его ни о чём не прошу, но, что даёт, за то ему благодарен.
— Возможность спасения, полагаю, не закрыта ни для би-, ни для гомосексуалистов, если только они раскаялись, — слегка сентенциозно заключил он, закрыв книгу. — Да если даже и не отбросили дурное полностью, но если, совершая его, хотя бы видят как дурное, а не возносят на флаг своей гордости. Боюсь, правда, что эту мою мысль проклянут оба лагеря: воины розово-голубых знамён — по своим причинам, а православные фундаменталисты — по своим… Но мы далеко ушли от нашей темы!
— Особенно красочное зрелище мы увидели, когда Тэд добрался до своего знакомства с Распутиным, — продолжил Могилёв рассказ, снова устроившись в шезлонге. — Тут-то и стало ясным предназначение его полушубка, который он до поры до времени аккуратно поставил колом в угол комнаты! Исторический Распутин, оговорился Тэд, предпочитал шёлковые рубахи, в одной из которых, да ещё и в дорогой шубе сверху, он и приехал в Юсуповский дворец в памятную ночь на семнадцатое декабря шестнадцатого года. (Также были на нём в ту ночь малиновый поясок, чёрные шаровары и новые, с иголочки, сапоги, если вам интересны эти мелочи.) Но крестьянскую рубаху невозможно быстро надеть и скинуть, а нам собирались показать настоящий театр одного актёра в двух лицах! Для чего ему и потребовался второй стул, роль которого играл деревянный ящик.
Для большей эффектности Тэд где-то раздобыл чёрную бороду на резинке, вроде тех, которые используют в конце декабря многочисленные российские деды морозы. Не удивлюсь, если он купил именно реквизит Деда Мороза да выкрасил в чёрный цвет: это было бы вполне в его духе… Сбрасывая полушубок с плеч и одним движением снимая с себя бороду, оставаясь в облегающих джинсах и чёрной водолазке — любимой униформе профессиональных актёров на репетициях, он оборачивался франтоватым денди — прожигателем жизни. Надевая снятое — перекидывался в жуткого «народного мистика», в подлинного «святого чёрта», так что его дешёвая синтетическая борода казалась нам — о! — самой настоящей. Мы все, замерев, следили за этим трагическим фарсом, уясняя себе через игру Тэда странную близость двух внешне таких далёких фигур. Да и не притянулись бы они друг к другу без этой близости! Подумайте, как один был похож на другого и в своеобразном эстетизме, и в почти царственном пренебрежении общими нормами, и даже в актёрстве! Константин Иванович Глобачёв, в [тысяча девятьсот] шестнадцатом году служивший начальником Петроградского охранного отделения, приводит в мемуарах пример невероятного, сверхчеловеческого актёрства Распутина, той его степени, когда и само это слово уже следует отбросить, а пользоваться каким-то другим, потому что мы имеем дело с неким отрицательным трансцендентным, тёмным чудом и тёмной тайной… И всё же один из этих духовных близнецов шёл вверх, пусть и трудной, извилистой дорогой, а другой стремительно погружался вниз.
Вот, сражённый выстрелом, страшный хлыст рухнул на спину (роль револьвера исполнила хлопушка-нумератор). Феликс, посовещавшись с иными участниками заговора, по узкой винтовой лестнице спустился в подвал и склонился над трупом. А труп — открыл глаза и с хрипом ухватил сам себя за горло! Наши девушки на этом месте не сдержали крика.
