«Ваши», — сообщил Герш с полной, немного комичной серьёзностью.
«Мои?!»
«Ваши, Государь, ваши, Николай Александрович!»
«Ах да, это же из «Чапаева и пустоты»! — вдруг сообразил я. — «Он им крикнет с пенька: «In the midst of this stillness and sorrow…», — и далее по тексту».
«Не всё ли равно, откуда? — упрямо возразил Борис. — Что вы думаете про мысль, которая здесь содержится?»
«Я, если честно, не вижу никакой особой мысли в этих шести постмодернистских строчках», — признался я.
«А я вижу! — не согласился Герш. — Мир создаётся ритуалом, строится ритуалом, поддерживается ритуалом. Не любым, конечно: ежедневное почёсывание носа поутру ничего в существовании мира не изменит… Вы знаете, почему Небесный предвечный Мессия до сих пор пренебрегает несчастной еврейской нацией? Евреи не восстановили Храм! Только не думайте, что я приветствую человеческие жертвы! — заторопился он, видя мои слегка округлившиеся глаза. — Евреи достаточно умы, чтобы понять, что в современности жертва может быть символической. Но Храма-то нет, и куда же Он придёт?»
«Дорогой мой Борис…» — начал я.
«Лучше — Василий», — исправил меня мой студент.
«Пусть будет по-вашему… Дорогой мой Василий Витальевич, а я-то чем могу помочь несчастной еврейской нации?»
«Да при чём здесь еврейская нация! Каждому значимому историческому событию предшествует или может предшествовать его ритуальная модель, которая как бы прочерчивает ему путь. Вот хоть с этими закланиями пасхальных агнцев, о чём мы сегодня говорили…»
«Надеюсь, вы не предлагаете никого «закласть»?» — отозвался я шутливо, но чувствуя себя слегка неуютно.
«Избави Боже! Я, наоборот, предлагаю вам всё исправить! Когда в работе нашей группы дело дойдёт до второго марта семнадцатого, я предлагаю вам, чем бы вас ни искушали, любой ценой…»
«… Не подписывать отречения?» — догадался я.
«Именно!»
«И этим способствовать… реституции монархии в России?» — продолжал я спрашивать.
«В точку!»
Я, уставившись на него, выдохнул через нос, держа рот полуоткрытым — примерно так, как выдыхают американские актрисы, желая показать крайнюю степень изумления вместе с желанием то ли поднять собеседника на смех, то ли рассмеяться. Видит Бог, само так получилось. Заметил:
«Какая восхитительно безумная мысль! Просто-таки эталон безумия».
«Ваше императорское величество! — ответил мне Герш с предельной серьёзностью. — Я понимаю, мысль — глубоко и фундаментально безумная. И стихи тоже написали не вы. Хотя кто знает… Но именно безумные мысли иногда движут миром. Или не движут — я не строю особых надежд… Но, может быть, надо попробовать? Мы ничего не теряем, если нет, но, если да, как многое приобретём! А если вы спросите, что мною движет, заставляя предлагать все эти прожекты, то я отвечу: простой человеческий стыд».
«Стыд?» — уточнил я.
«Да, стыд! За моё участие в событиях… второго марта».
«Я был сильно и неприятно поражён вашим тогдашним приездом, Шульгин, — вдруг суховато сказал я. — Уж если вы перешли на их сторону…»
Зачем я это говорил — сам не знаю. Паренёк невероятно старался, вживаясь в образ, было бы жестокостью ему не подыграть. То есть это я сам себе именно так растолковывал свои мотивы, а уж какими они были на самом деле — Бог весть!
Борис опустил глаза, и я в его лице увидел, что он глубоко переживает, что ему действительно стыдно до спазма в горле. Растроганный, я пробормотал:
«Ну полно, полно! Кто старое помянет… Только, пожалуйста, не целуйте мне рук, как это только что сделала тётя Элла, — добавил я, видя, что «Шульгин» как будто обозначил жестом такое намерение. — Не буду вам ничего обещать, Василь-Виталич, но не говорю «нет». А вы не позабудьте напомнить… если, конечно, за это время вам не придёт в голову другая безумная идея!»
