— Кулак Тэда нас, зрителей, немного рассмешил и отчасти снял тягостное напряжение, — рассказывал Андрей Михайлович. — Без него было бы совсем невесело. Тем не менее, после хлопка его нумератора мы продолжали некоторое время сидеть, ничего не говоря.
«Этот человек в аду», — медленно и убеждённо произнесла Марта, ни к кому не обращаясь.
«Кто — я в аду?» — испугался Иван. Он сидел, откинувшись на спинку стула, с бессильно повисшими руками. Сцена его как-то обескровила, и смотреть на него было почти жалко. Помнится, я подумал тогда: неужели Иван — действительно совершенный, законченный атеист? Но как же тогда его атеизм сочетается с его пламенной речью в защиту венчания на царство? Или между тем и другим я зря ищу противоречие?
«При чём здесь ты? — буркнула Лина. — А если ты тоже, это не наше дело».
«Средства актёрской суггестии могут вызвать у нас ложное восприятие произошедшего, — заговорил Штейнбреннер. — Audiatur et altera pars,[43] если мы хотим быть беспристрастны в своих оценках».
«Да уж куда беспристрастней! — возразил ему Алёша. — Мы только эту «другую сторону» почти всё время и слышали».
«Именно! — подтвердил Альфред. — А великая княгиня не представила аргументов: почему, спрашивается? Дрожание правой руки — это, знаете, не аргумент. Может быть, он просто замёрз в этом каземате… То же — и её мысли про вечную жизнь как дыхание: всего лишь мистицизм, или интуитивно-женское, или даже просто поэтическая метафора. Разве для рационалиста это годится? А между тем с точки зрения целей эксперимента тоже мы потерпели фиаско. Вопрос сегодняшнего эссе его автором — одним из авторов, виноват — ставился таким образом: было ли убийство её мужа ритуальной жертвой?»
«Я сейчас убеждён полностью, что это всё именно и было в чистом виде ритуальным убийством», — проговорил Герш.
«На основе чего? — накинулся на него немец. — Обоснуйте!»
Борис преувеличенно-комично развёл руками:
«Пал-Николаич, милый вы мой огурчик, чем же я обосную? Вы глаза-то его видели? Совсем шальные глаза!»
«А какое отношение его шальные глаза имеют к ритуальному характеру убийства? — парировал Альфред.
«А такое, дорогой мой, что всё это притеснение евреев и растление рабочих было только наспех сколоченной ширмой, он ведь знал, что невинного убивает! Другими словами, пасхального агнца! Невинного можно убить только через ритуал, иначе это будет кровная месть, какое-нибудь там горское правосудие или банальный случай преступления, но не хатат[44] и не ашам[45]».
«Великий князь не мог быть пасхальным агнцем хотя бы потому, что после взрыва тело его разметало на части, а пасхальному агнцу нельзя перебивать костей! — возразил Штейнбреннер, обнаруживая неожиданное знание иудейских ритуалов (или всего лишь начитанность в Ветхом Завете). — Да и что же, по-вашему, Каляев был членом культа? Иудаического культа, может быть?»
««Иудаического…» — передразнила Лина. — Фаллического! По-русски кое-кому неплохо бы научиться».
Но не успел Альфред ответить на её «фаллического», что он вполне мог сделать, причём с полной серьёзностью, открывая новую ветку спора, как кое-что произошло.
На слове «культа» дверь в аудиторию приоткрылась на те же десять сантиметров, на которые Тэд, изображавший тюремщика, держал её приоткрытой во время сценического эксперимента. Мы все замерли, за исключением говорящих. Те осеклись и тоже замолчали.
— Между тем дверь, — продолжал Могилёв, — не открылась полностью и не хотела закрываться. Я поспешил выйти из аудитории, чтобы выяснить, в чём дело.
За дверью стояла Таисия Викторовна, заведующая библиотекой, и как-то потерянно переминалась, не зная, куда себя деть. Шёпотом она, извинившись, пригласила меня пройти в её кабинет на том же этаже, и в кабинете призналась:
«Андрей Михайлович! Такое огорчение, что уж и не знаю, как вам объяснить… Говоря коротко: мне придётся отказать вам и вашей группе в использовании класса с завтрашнего дня».
«Таисия Викторовна, да и ладно: что уж так убиваться, — сказал я первое, что сказалось: такой несчастной она выглядела. — Но, если не секрет, почему?»
«Потому что… но я точно должна вам это говорить? — Я кивнул. — Потому что мне час назад позвонил Михаил Вячеславович и сообщил, что в нашей библиотеке под видом учебных занятий проходит деятельность антигосударственной секты!»
Нотабене: «Михаил Вячеславович» было именем и отчеством тогдашнего проректора нашего университета по научной работе.
«Антигосударственной? — изумился я. — Секты?»
«Секты! И потребовал в приказном порядке…»
«Милая моя, да ведь это бред беременного мерина!»
«Андрей Михайлович, мой хороший, я же понимаю, что бред! — заторопилась Прянчикова. — Я, стыжусь вам сказать, немного подслушала… У вас идёт научный диспут на острые, сложные темы. Наверное, в чьих-то глазах слишком острые, на грани… Я подневольный человек! Я не имею возможности… Ох, что же делать — как неловко…»
