Я приглашал наших девушек в строгой очередности. Чтобы не дать им привыкнуть к амбалам. Каждой я шептал что-то нежное. Для профилактики. Только Тате я почему-то не мог шептать нежного.
Все наши дружинники плясали. Только дядя Федя пристроился на стуле у стены и совершенно внезапно заснул. Под адский рев динамика.
Наплясавшись, мы разбудили дядю Федю и проводили девушек. Лисоцкий еще раньше исчез куда-то с Барабыкиной. Леша исчез с Элеонорой. Все-таки он достукается! Дядя Федя просто исчез.
Было три часа ночи. Фактически, уже утро.
На следующий день, в воскресенье, мы отходили от танцев. За завтраком Лисоцкий был какой-то вялый. Он долго смотрел в кашу, шевеля ее ложкой, будто хотел там чего-то найти. Леша загадочно улыбался по поводу Элеоноры. Барабыкина смотрела на меня укоризненно. Тата была почему-то злая. Один дядя Федя был добрый. Он рассказывал, как мы вчера победили местных хулиганов.
После завтрака народ двинулся загорать и купаться. Кроме Леши с дядей Федей. Леша заступил дежурным на кухню. И они с дядей Федей принялись пилить дрова.
Лисоцкий предложил мне сыграть в шахматы. Мы начали.
– Загадочный народ эти женщины, – сказал Лисоцкий, передвигая пешку.
– По-моему, не очень, – сказал я, передвигая свою.
– Вы еще не все понимаете. Простите, – сказал Лисоцкий, выводя слона.
– А что вы имеете в виду? – осторожно поинтересовался я, толкая еще одну пешку.
– Как вы относитесь к Инне Ивановне? – спросил Лисоцкий, делая ход конем.
– Как к старшему товарищу, – ответил я.
– А она, между прочим, вас любит, – сказал Лисоцкий, объявляя мне шах.
– Вы преувеличиваете, – парировал я, защищаясь слоном.
– Да, любит. Она мне вчера призналась, – сказал Лисоцкий, усиливая давление.
– Этого нам только не хватало, – пробормотал я, делая рокировку.
– Вы с этим не шутите, – предупредил Лисоцкий и передвинул ладью на линию «Е».
– Какие уж тут шутки… – задумался я. – А как же ваша тактика? Как же борьба с влюбляемостью?
– Инна Ивановна – особая статья. Она взрослая женщина и отвечает за себя… Вы будете ходить или нет?
– Нет, – сказал я. – Я сдаюсь.
– У вас же хорошая позиция! – закричал Лисоцкий.
– Все равно сдаюсь, – сказал я.
– Будьте мужчиной, – предложил Лисоцкий.
– Как это?
– Проявите твердость, – посоветовал он.
– Спасибо, – поблагодарил я и ушел проявлять твердость. Я пошел проявлять твердость на озеро. Необходимо было срочно охладиться.
Я спустился к озеру и зашел в кусты натянуть плавки. В кустах стояла Инна Ивановна. Она тоже чего-то натягивала. Ее сиреневый халатик валялся на траве. Инна Ивановна напоминала «Русскую Венеру» художника Кустодиева.
– Ах! – сказала Инна Ивановна.
– Елки-палки! – сказал я. – Простите…
Барабыкина не спеша продолжала натягивать купальник. При этом она смотрела мне в глаза гипнотически. Я застыл, как кролик, проявляя чудеса твердости. Инна подошла ко мне и прошептала:
– Петя, я тебя не волную?
– Почему же… – пробормотал я.
– Пойдем купаться, – сказала она, дотрагиваясь до меня чем-то теплым.
– Плавки, – пискнул я.
– Надень, я отвернусь.
Дрожащими руками я натянул плавки, не попадая в дырку для ноги. «Тоже мне, Тарзан! – думал я. – Супермен чахоточный!» Это я про себя.
Мы вышли из кустов и плюхнулись в озеро. На берегу сидела и лежала наша публика. Все, конечно, обратили на нас внимание. Яша сидел на камне с гитарой и пел только что сочиненную им песню о вчерашних танцах:
Все дружно посмотрели на нас с Барабыкиной и заржали. Инна Ивановна чуть не потонула от возмущения. Она повернула голову к берегу и сказала:
– Дурачье!
– Яша, я с тобой потом поговорю, – пообещал я.
Все заржали еще пуще. А Тата подошла к Яше и демонстративно его поцеловала в лобик. Яша закатил глаза и рухнул на траву, вне себя от счастья.
– Бывают же такие любвеобильные начальники, – сказала Тата.
У меня вдруг свело ногу. Я зашлепал руками по воде, поднимая массу брызг. Инна Ивановна плыла рядом, удивленно на меня поглядывая.
– Тону, – сказал я не очень уверенно.
Барабыкина будто этого ждала. Двумя мощными гребками она приблизилась ко мне, схватила меня за руку и забросила к себе на спину.
– Не надо, – сказал я. – Лучше я утону.
– Молчи, глупыш, – нежно сказала Инна и поволокла меня к берегу. Я лег на траву и принялся растирать ногу. Барабыкина попыталась сделать мне искусственное дыхание. Я отказался. Тата смеялась до слез. Настроение у меня совсем упало. Я лежал под солнцем и мысленно посылал всех к чертям. Себя в первую очередь.