Когда я очнулся, было уже темно. Я лежал на нарах, а Тата прикладывала мне ко лбу мокрую тряпку. В комнате находились также Люба и Барабыкина. Барабыкина лежала в своем углу, отвернувшись от нас с Татой.
Я приподнял голову и сказал голосом умирающего лебедя:
– Пить…
– Слава Богу! – сказала Тата. – Ожил! Петя, мы так перепугались! Что с тобой?
– Наверное, солнечный удар, – сказал я.
Она подала мне воды в кружке и держала ее, пока я пил. Потом она устроила мою голову поудобнее и принялась нежно шевелить мне волосы на затылке. Ощущение, я вам скажу, небесное. Ее пальчики были будто заряжены электричеством.
– Тата! – сказал я. – Как хорошо!
Люба толкнула Барабыкину в бок и выразительно на нее посмотрела. А потом вышла из комнаты. Инна нехотя повернулась к нам, сделала понимающее, но достаточно кислое лицо, и тоже ушла.
Я обхватил Тату за шею, притянул к себе и поцеловал в щеку. Без всякой подготовки.
– Действительно, ожил! – сказала Тата. – Наконец.
– Что наконец? – спросил я.
– Я думала, что ты только стихи можешь читать.
– Ага! Значит, ты уже думала на этот счет?
– Петя, какой ты наивный, – с любовью сказала Тата. – А ты правда женат?
– Угу, – промычал я, уткнувшись ей в шею носом. – Правда.
– А чего же ты со мной целуешься? – строго спросила Тата.
– А хочется, – признался я. Это была святая правда.
– Мало ли кому чего хочется, – заметила Тата, отрывая меня от себя.
– Брось, – сказал я. – Я же целуюсь, больше ничего.
Я хотел сказать, что это вполне допустимо. В пределах морального кодекса.
– Знаем мы вас, – опытно сказала Тата. – Где ты воспитывался? Даже целоваться не умеешь.
Ловким движением она поймала мои губы и впилась в них так, будто хотела высосать из меня душу. Такое впечатление, что я прилип к трубе пылесоса. В голове у меня образовался легкий смерч, и мне стало плохо. Вернее, хорошо.
– Старый чемодан, – успел услышать я ее воркование. И снова впал в обморок.
На этот раз ненадолго. Я быстро очнулся, и мы стали снова целоваться, и целовались, пока не устали. Мне даже немножко надоело.
На крылечке сидели все наши девушки. Они вежливо ждали, пока мы закончим. Как только я вышел, они дружно пошли спать. Со мною осталась только Инна Ивановна. Я почему-то боялся на нее смотреть. Нужно было сразу уйти, но я промедлил, и Барабыкина начала разговор.
– Оказывается, Петя, ты мальчик, – сказал Инна элегически.
– Конечно, мальчик, – сказал я. – А вы думали, девочка?
– Я думала – ты мужик! – страстно проговорила Барабыкина, приближаясь ко мне на опасное расстояние.
– Что вы, что вы, что вы… – зашептал я.
Но было уже поздно. Инна Ивановна придвинула меня к себе и запечатлела на моих устах поцелуй. Чем-то он отличался от поцелуев Таты.
– Чтобы ты понимал разницу, – сказала Инна и отбросила меня в сторону. – Живи! – сказал она.
Я поблагодарил, и на этом мы расстались. Думаю, что навсегда.
Я добрел до нашего сарая в смятении чувств. Никогда я не попадал в такой переплет. Дядя Федя внимательно на меня посмотрел и сказал:
– Плюнь, сено-солома! Хочешь выпить?
– Хочу, – сказал я.
Я выпил стакан жидкости, предложенной дядей Федей, и мне стало все до лампочки. Это значит – до фонаря. Не понимаете? Я сам не понимаю, но так говорят амбалы.
Пришел Лисоцкий и стал укладываться спать. Он залез под одеяло, поворочался, но все же не выдержал. Отвел душу.
– Удивляюсь я вам, Петр Николаевич, – сказал он. – И работать вы мастер, и выпить не дурак. Да еще первый разрушитель сердец. Как у вас хватает на все энергии?
– Вы сами боялись бесконтрольной любви, – сказал я. – Так вот, я ее контролирую. Как пакет акций. Чем вы недовольны?
– Чем?! – выкрикнул дядя Федя. – Сено-солома!
– Да что вы! Я просто вне себя от счастья, – сказал Лисоцкий и повернулся на другой бок.
– Дернем еще, разрушитель? – сказал дядя Федя. –
Слава Богу, что нас послали за две недели, а не на два месяца! Слава Богу! За два месяца вполне можно было бы наломать таких дров, что мурашки по коже бегут. Это я о любви.
Мы соорудили еще три скирды, и сено в совхозе кончилось. Оно все уже было заготовлено. Наступил час расплаты. Сено-солома.
Все очень боялись, что мы останемся в минусе. То есть придется доплачивать за питание. А доплачивать нечем. В субботу Лисоцкий заперся с управляющим в конторе, и они там торговались, как на базаре. Мы с амбалами сидели, как всегда, у девушек и слушали через стенку, как решается наша судьба.
– А ту скирду вы учли? – кричал Лисоцкий. – С которой Верлухин упал?
– Я еще на поле им наряд выписал! – кричал управляющий.
– А сверхурочные?
– Нет у нас сверхурочных, сено-солома! У нас одни урочные, – отбивался управляющий.
– Семьдесят восемь тонн! – кричал Лисоцкий.
– Пятьдесят шесть, – корректировал управляющий.