Они осторожно переступили муравьиный путь и пошли дальше. Отойдя на несколько шагов, Митя оглянулся и заметил, что муравьи за долгие годы хождения на ель вытоптали в траве свою тропинку — не столь явную, как человеческая, но вполне отчетливую. В траве была очевидная полоска поредения, тянущаяся от муравейника к ели. Подумать только! «Это все равно что нам деревья в лесу вытоптать!» — сказал себе Митя и обрадовался за муравьев, за их упорство и терпение.
Люся Павлова встретила их за самоваром. Мите почудилось, что она просидела за ним все семь лет, не вставая, — тот же самовар, тот же стол, те же дешевые карамельки в стеклянной вазочке. Да и сама Люська нисколько не изменилась. По-прежнему прятались между круглыми щеками и белыми выгоревшими бровями маленькие глазки с короткими и тоже выгоревшими ресницами.
Когда Богиновы один за другим вошли в избу, Люська прихлебывала чай из блюдца. Она поспешно поставила блюдце на стол и всплеснула руками:
— Батюшки светы! Анюта! Катерина!.. А это кто ж? У-у, вымахал! — воскликнула она, глядя на Малыша, который от смущения отвернулся и принялся с безразличным видом оглядывать стену.
Люся сгребла из вазочки конфеты и стала совать их детям, будто это требовалось сделать безотлагательно.
— Дмитрий! — ахнула она, наконец-то заметив и Митю. — Похудел, что ль? Какой-то не тот, нет, правда…
— Постарел просто, Люся, — улыбнулся Митя.
— И наплевать! — решительно заявила Люська. — Садитесь, угощайтесь чаем.
Она вынула из шкафчика четыре чашки и по очереди подставила их под краник самовара. Богиновы уселись за стол.
— Меня-то помнишь? — спросила Люся у Кати.
Катя помотала головой.
— Не помнишь? — огорчилась Люся. — И Бяшу тоже не помнишь? Бяша, Бяшечка, ну, неужто не помнишь?
— А кто это?
— Барашек твой любимый! — ответила Аня. — Ты с ним все играла. Из сарая было не вытащить.
— А где он сейчас?
— Уж и не помним, как съели! — засмеялась Люся. — Курей одних нонче держу, — доверительно сообщила она Ане.
— Вот и хорошо. Будем у тебя яйца брать. А может, курицу продашь?
— Не, не дам. Все несушки… Яйца берите. Молоко Толя-то наливает?
— Наливает.
— И ладно… Нынче дачников много, у меня стояли, а молока нет. Плохо! Савватеевы не дают, самим не хватает… Погоди! — вдруг сказала она, взглянув на Славика. — Чегой-то он у вас больно здоров. Сколько ему?
— Семь лет будет, — ответила Аня.
— Да неужто! Вы ж три года, как приезжали, разве нет? Неужто семь годов? Время-то, время!.. Скоро помрем! — заключила Люська, с шумом втягивая в себя чай.
Потом она снова полезла в шкаф и вынула оттуда завернутые в газету фотографии. Они были свалены все вместе, без всякого разбору: портреты родственников — мужчины в кепках, женщины в мелкой старательной завивке — с дарственными надписями на оборотах и клеймом райцентровской фотографии, любительские снимки, сделанные дачниками, еще какие-то маленькие, неизвестно откуда взявшиеся, и несколько покупных открыток с лицами киноактеров, которые тут, в этой пожелтевшей россыпи, выглядели как иностранные гости.
Почетное место в коллекции занимали фотографии, снятые Митей в прошлый приезд и присланные потом уже из города Аней в Кайлы. На одной из них Митя стоял с дедом Василием перед крыльцом и они оба улыбались неизвестно чему, глядя в аппарат. Дед был тот самый, которого Митя встретил в лесу — даже кепку он узнал. Митя удивился этой странности.
Аня и Катя с радостью разглядывали фотографии, запечатлевшие их в лесу, на копне сена, у входа в сарай с Бяшей на руках, на скамеечке у забора рядом с дедом и Люсей. Малыш обиделся, что его совсем нет на фотографиях, но Митя объяснил ему, что именно он, Славик, был тогда их фотографом и сделал эти снимки. Сам же, естественно, в кадры не попал. Объяснение удовлетворило Малыша.
— А вот, вот! — воскликнула Люся, вытягивая из пачки еще одну фотографию деда. Старик был запечатлен Митей один во дворе в тот момент, когда он распекал за что-то петуха и грозил ему палкой — совсем так же, как Мите в лесу. Петух смотрел на деда презрительно, чуть склонив голову набок.
— Папка эту фотку на стенке держал. Нравилась ему, — сказала Люська и вдруг всхлипнула. — А я сняла, не могу смотреть. Совсем живой!
И вправду, дед Василий на фотография выглядел очень натурально. Мите удалось схватить мгновение, когда дед, только что закончив тираду, замолчал, еще прислушиваясь к звукам своего голоса и оценивая произведенное на петуха впечатление. На лице деда можно было прочитать одновременно и негодование, и удивление, и некоторую удовлетворенность собой и своей речью.
— А-а! Все помрем! — сказала Люська, махнув рукой, и спрятала фотографии.
Аня отошла к лавке, на которой стояла ее корзина, и вынула оттуда полиэтиленовый мешочек с чем-то розовым внутри. Она протянула мешочек Люське и сказала:
— Люсь! Это тебе подарок.