К 1635 году, когда вышла эта книга, мода на сборники эмблем уже держалась около ста лет, но интерес к подобным стихотворно-художественным зарисовкам не угас. На одной странице разворота обычно помещалась иллюстрация, а на другой подробно разъяснялась ее символика. Как и в случае с Гойей, здесь зачастую лучше было бы обойтись без пояснений: сама по себе картина кажется бесконечно загадочной и многозначительной, но сопутствующие стихи сводят ее к смысл к какой-нибудь вопиющей банальности. Тем не менее «Эмблема мая» — еще один пример того, как можно использовать нашу фундаментальную частицу. Смысл гравюры — в том, что некоторые вещи лучше делать постепенно, шаг за шагом,
И так далее, в том же духе.
В общем, если в 1635 году вам больше нечем было заняться, полагаю, вы могли бы не без пользы потратить час-другой на осмысление этой глубокой истины, а потом не одну неделю донимать друзей назиданиями на сей счет. Такое впечатление, что в XVII веке у людей было гораздо больше свободного времени.
Примерно тогда же французскому художнику Лорану де ла Иру заказали украсить одну жилую комнату аллегориями семи свободных искусств. Вот это — «Грамматика»: см. илл на с. 313.
Сразу видно, что грамматика в те времена воспринималась совсем не так, как ее видит современное британское министерство образования. По мнению последнего, грамматика — это такая система правил, в которой надо натаскивать и экзаменовать детей, чтобы по результатам экзаменов школе можно было присвоить тот или иной рейтинг. Лоран де ла Ир придерживался куда более гуманной точки зрения и выразил ее с помощью метафоры полива: «Юные умы надобно поливать, как растения, и в этом состоит обязанность Грамматики». По крайней мере, так утверждается в «Иконологии» Чезаре Рипы — грандиозной энциклопедии аллегорических картин и стихотворений.
Когда я учился на педагога, нам говорили, что в прошлом к детям относились как к пустым сосудам, а задача преподавателя заключалась в том, чтобы наполнить эти сосуды знаниями. «Но, разумеется, теперь мы так не считаем», — твердо добавил лектор. Какая метафора пришла на смену этой, я не помню, хотя совершенно уверен, что к поливу растений она не имеет отношения. Но мне метафора с поливом нравится. В ней есть что-то живое.
Итак, наша крохотная частица повествования переместилась из мира буквальных смыслов (где есть физический сосуд, содержащий ту или иную физическую жидкость — к примеру, воду или контрабандное спиртное, — и вы эту жидкость из него выливаете) в мир метафор. Здесь мы переносим эту идею на виды деятельности, никак не связанные ни с физическими горшками и кувшинами, ни с физической водой или вином.
Однако провести четкую границу между картинами или историями того и другого типа невозможно. Как мы видели, буквальное выливание жидкости из сосуда может иметь и метафорическое значение. Как указывает Эрнст Гомбрих, выдающийся исследователь символов и иконографии, «язык в целом тяготеет к сумеречной зоне между буквальным и метафорическим. Всегда ли мы можем сказать, где заканчивается одно и начинается другое?»
Эта неопределенность, эта сумеречная зона, и есть то средство, при помощи которого наши фундаментальные частицы порождают метафоры. В частности, выливание жидкостей породило в языке немало образных выражений — настолько привычных, что в них уже трудно распознать метафоры:
Подливать масло в огонь.
Окатить холодной водой.
Сделать денежное вливание.
Капля в океане.
Облить презрением.
Излить душу.
Чувствовать себя полностью опустошенным.
Или вот, например, идея Весны, воплощенная в картине «Источник».
