Голоса деймонов полностью

И это — та самая точка, в которой наша фундаментальная частица раскрывает весь свой потенциал: метафора источника, родника, fons et origo[49]. Вместе с ней сразу же возникают еще две ассоциации: кормящая мать, чьи груди полны молока, и образ крови Христовой: «Сие есть кровь Моя Нового Завета, за многих изливаемая во оставление грехов; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание». Основной смысл этой метафоры — излияние чего-то хорошего из некоего источника: возникновение полезной, оплодотворяющей, освежающей, питающей, животворной влаги (ведь если бы эта влага изливалась туда, где она не нужна, источник не имел бы никакого смысла). Кроме того, влага источника — это дар, который дается безвозмездно, от щедрот, от полноты, стремящейся наполнить пустое; от неистощимого изобилия, стремящегося восполнить чью-либо нужду: даровать жизнь безжизненному, напоить жаждущего, оросить пересохшую землю.

Подумайте о том, как часто образ сухости служит метафорой эмоциональной или духовной смерти! У Т. С. Элиота он встречается постоянно: «…мысли сухого мозга в сухую пору»[50]; или «…где солнце палит, / И мертвое дерево тени не даст, и сверчок не утешит, / Из-под камня сухого вода не забьет»[51].

И одна из областей, в которых мы видим это излияние обновляющей, живительной, действенной благодати, — это ситуация, в которой актер, художник, композитор, поэт или прозаик жаждет, ищет и подчас обретает милость Музы. Разумеется, можно работать и без вдохновения. Единственный способ стать профессионалом в искусстве любого рода — научиться эффективно работать даже тогда, когда вдохновением и не пахнет.

Но бывают такие периоды сухости, омертвения, отчаяния, которые не имеют ничего общего с обычной рутиной. И тогда у нас возникает потребность в чем-то большем. Тогда нам требуются воды источника, который некогда высек своим копытом Пегас на склоне горы Геликон. Вообще говоря, таких полезных источников было несколько. Был источник Аганиппы (тоже на горе Геликон), даровавший вдохновение тому, кто изопьет из него воды. Был источник Пиерид на горе Олимп, обладавший теми же свойствами. Это о нем писал Поуп:

Был, наконец, Кастальский источник на горе Парнас, посвященный Аполлону.

Что касается моих жизненных принципов, то я одновременно скептичен и легковерен — и это меня полностью устраивает. В данном случае я легковерен. И даже немножко суеверен — во всем, что касается вдохновения. Может быть, об этом даже опасно говорить вслух; может быть, источник иссякнет, если заявлять о нем во всеуслышание. Но я знаю, что людям интересно знать, как сочиняются истории, потому что мне и другим писателям очень часто задают вопрос: «Откуда вы берете идеи?» Но есть и другой вопрос, порожденный тем же интересом: «Откуда мне взять вдохновение?»

Как и многие другие писатели, я не знаю ответов на эти вопросы, а потому обычно отвечаю сдержанно или уклончиво. «Откуда вы берете идеи?» — спрашивают меня, а я, например, отвечаю: «Не знаю, откуда они приходят, но могу сказать, куда: они приходят к моему письменному столу, а если меня не окажется на месте — поворачиваются и уходят». Ответ совершенно бесполезный, но, по крайней мере, честный. Способность подолгу сидеть за столом, скучать, терпеть и ждать, разочаровываясь снова и снова, решительно необходима писателю, но людям не нравится об этом слушать — им подавай прекрасный идеал вдохновения.

Поэтому я сейчас попробую кратко описать, каково это — чувствовать вдохновение (в том смысле, который обычно вкладывают в это слово). На самом деле я говорю об этом очень редко и, насколько помню, ни разу не обсуждал этого с другими писателями. Но вот как это чувствую я: не как изобретение, а как открытие. Как будто история, которую я пишу, уже где-то существует в некоем платоновском смысле, а мне лишь время от времени дается к ней доступ. Занавес ненадолго поднимается; луна выходит из-за туч и озаряет пейзаж, прежде скрывавшийся во тьме; в общем, что-то в этом роде.

Происходит нечто необъяснимое — и наступает миг совершенной ясности: я внезапно замечаю в истории, которую пытаюсь писать, — в этом огромном и неуклюжем сгустке хаоса и тьмы, — разнообразные возможности и связи, паттерны и соответствия, о существовании которых даже не подозревал. Я внезапно замечаю выход из тупика. Я понимаю, что нужно сделать, чтобы свести такого-то персонажа с таким-то. Я нахожу ответ на вопрос, как подобрать все «хвосты» в самом финале. Я вижу совершенство формы и понимаю, что ради него стоит и дальше сражаться с этим неподатливым материалом, из которого я пытаюсь ее вылепить.