Очевидно, с нашими представлениями о художественной литературе или о прошлом произошло что-то такое, из-за чего молодые люди, да и многие зрелые писатели предпочитают рассказывать в настоящем времени о том, что определенно происходило в прошлом. Возможно, причиной тому влияние кино- и телефильмов: ведь любая драма, в том числе кинематографическая, происходит
Я заговорил об этом для того, чтобы подчеркнуть контраст между той беспокойной, назойливой, суматошной атмосферой, которую создает постоянное употребление глаголов в настоящем времени, и классическим стилем Филиппы Пирс, во многом опирающемся на характер рассказчика. В ее повествовании чувствуется какое-то отстраненное и рассудительное спокойствие — именно этот тон в наши дни все чаще воспринимается как старомодный (в значительно большей степени, чем все нюансы, связанные с лечением кори или с особенностями речи некоторых персонажей). Я очень люблю этот классический тон, всегда им восхищаюсь и стараюсь добиться его в своих книгах. Одна из важных его составляющих — это голос рассказчика.
В нарратологии способ изложения, который она использует (через минуту я еще вернусь к этому «она»), называется свободной косвенной речью. Подразумевается, что рассказ ведется с такой точки зрения, откуда видны и происходящие события, и мысли и чувства персонажа по поводу этих событий. Многим читателям этот стиль кажется совершенно естественным, но сложился он не так уж давно. В английской художественной литературе первой его начала устойчиво употреблять Джейн Остин: нам сообщается не только о том, что
Однако точка зрения рассказчика не полностью совпадает с точкой зрения Эммы. Рассказчик может ясно и отчетливо выражать и другие точки зрения. Голос, повествующий о событиях в жизни Эммы, сообщает нам и то, что сама Эмма, возможно, предпочла бы от нас утаить:
Здесь, правду сказать, и таился изъян в положении Эммы; излишняя свобода поступать своевольно, склонность излишне лестно думать о себе…[57]
Затем эта язвительная сторонняя оценка юной леди естественно и легко сменяется описанием собственных чувств и мыслей Эммы:
Он неверно истолковал чувства, которые не давали ей повернуться к нему лицом, сковывали язык. На себя, одну себя она сердилась, глубокая жалость и стыд владели ею. Это они помешали ей говорить, и, сев в карету, она на миг бессильно откинулась назад, но тотчас — браня себя, что не простилась, не отозвалась, что уезжает с недовольным видом…
Этот метод повествования настолько ловок и гибок, что большинство читателей, вероятно, просто не замечают, как взгляд рассказчика перепрыгивает с одной точки на другую. И тот же самый процесс мы наблюдаем в книге «Том и полночный сад».
Вот голос, рассказывающий о Томе со стороны:
Он еще дорисовывал детали, когда снова услышал бой старинных часов. Да, звук доносился снизу громко и отчетливо, можно было легко сосчитать удары. Том снисходительно улыбнулся, часы опять пробили совершенно неверное, просто невероятное время[58].
Сомневаюсь, что Том употребил бы по отношению к себе слово «снисходительно», даже если бы знал его. Рассказчик судит о нем со стороны. И этот сторонний рассказчик хорошо знает, как устроен мир. Например, ему принадлежит это рассуждение о Лонгах — родителях Тома:
У бездетных Китсонов денег было побольше, чем у Лонгов, — двое детей обходятся недешево.
