И так далее. Я знаю, как употребляют эти слова другие люди, и знаю, как мог бы употреблять их сам; я безо всяких проблем понимаю предложения, в которых они содержатся. Короче говоря, я могу манипулировать ими, как монетками или фишками в игре, не нарушая правил и получая осмысленные результаты в контексте этой игры.
Но все дело в том, что в эту игру мне играть не хочется. Я ни за что не стану рассуждать о чьей-либо духовной жизни, глубокой духовности того или иного человека и так далее, потому что для меня все это не имеет смысла. Я просто отказываюсь говорить о подобных вещах, потому что когда я слышу, как другие люди рассуждают о духовности, для меня
Но, по правде сказать, на слово «духовный» я реагирую несколько острее, чем может показаться по предыдущим рассуждениям. Признаться, оно вызывает у меня отвращение. Мне сразу приходят на ум портреты святых и мучеников, написанные художниками эпохи барокко и Контрреформации: эти ужасные, неопрятные старики, с гнилыми зубами, в каких-то пыльных темных хламидах, возводящие к небу глаза, пылающие фанатизмом; и эти прелестные девушки в пышных одеждах, с приоткрытыми ртами и огромными глазами, тоже устремленными к небесам и пылающими фанатизмом; и эти мученики, которым сдирают плоть с костей, а они все так же смотрят куда-то в небо глазами, пылающими фанатизмом, — смотрят на Деву Марию, на явление Креста или на что-то еще, парящее в воздухе прямо у них над головой. И, глядя на них, понимаешь: того, на что они смотрят, на самом деле не существует. Если бы вы стояли с ними рядом, то не увидели бы Девы Марии на облачке, повисшем в шести футах над землей. Вы бы не увидели ничего, кроме гнилых зубов, или пышных одежд, или пытки, которую терпит мученик, — ничего, кроме этого, да еще фанатичной страсти, написанной на лице у каждого такого персонажа. Все эти мученики и святые видят то, чего нет. В сущности, они галлюцинируют.
Итак, слово «духовный» для меня нагружено однозначно негативными обертонами. Мне представляется, что всякий, кто использует это слово, либо обманывает сам себя, либо вешает лапшу на уши другим людям. И всякий раз, когда я слышу его или вижу напечатанным, у меня возникает автоматическая реакция скептицизма.
Разумеется, это
Еще одно слово, которому мне (мягко говоря) трудно найти разумное применение, — это слово «Бог». Я не верю в Бога и не понимаю, каким образом кто-то может сказать что-то правдивое или полезное о существе, которого нет. И я не вижу смысла, например, в высказываниях наподобие этого: «Бог любит каждого человека так, будто это — единственный человек на Земле».
Такие заявления удручают меня как совершенно безосновательные и, более того, не поддающиеся проверке.
Кроме того, аргумент, высказанный в главе «Молчание Бога», — аргумент, облеченный в слова Р. С. Томаса: «Это великое отсутствие, подобное присутствию», — представляется мне попыткой съесть один пирог дважды, и это — просто запредельная наглость. Или вот, Симона Вейль: «Богоотсутствие — форма Божьего присутствия».
Предполагается, что мы здесь говорим о серьезных вещах — не менее серьезных, чем, например, те, о которых говорят в зале суда. Но если на перекрестном допросе вы заявите: «Сам факт того, что я это сделал, доказывает, что я этого не делал», — обвинение в неуважении к суду вам гарантировано. В сущности, линия аргументации выглядит так: «Бога не видно и не слышно; нет никаких признаков того, что он вообще существует; однако вера в него свидетельствует не об умственной неполноценности, а о глубокой духовности».
