Голоса деймонов полностью

Первую зарубку надо где-то поставить. Историю нужно с чего-то начать. Занимая четкую позицию по отношению к героине и сообщая читателю о ее серьезном и решительном мнении по вопросу о том, какие книги не стоят внимания, первое же предложение «Алисы» открывает множество возможностей — но и закрывает не меньше. Оно утверждает, что мы будем знать ее мысли; это не значит, что мысли других персонажей мы знать не будем, но эта первая привилегия носит неотменяемый характер. Мы на стороне Алисы и смотрим ее глазами.

(У меня есть и одно персональное правило, представляющее собой вариацию этого: я никогда не начинаю новую историю с местоимения. «Она стояла у окна, глядя вниз, на…» После такого начала я начинаю злиться, не успев еще толком вникнуть в сюжет. Кто стоял у окна? Как ее зовут? Откуда мне знать, кто она такая и что там делает?)

Следующее правило касается последовательности. Когда мои попутчицы спросили: «А разрешается писать, что она умеет колдовать?» — на самом деле имелось в виду: «Дозволителен ли такой ход в рамках данной конкретной истории?» То есть, иначе говоря, не будет ли такой ход нарушать единство, портить настроение, противоречить предпосылкам?

Заметьте, речь не о том, что надо соответствовать ожиданиям, а, скорее об ощущении того, какую именно историю вы рассказываете, о верности своему видению, о необходимости защищать ее от вторжений — от элементов других историй, которые вы пытаетесь вставить в эту, чтобы облегчить себе задачу.

Единство — вот чего мы ищем и чем наслаждаемся, например, у того же Артура Рэнсома. Мы совершенно точно знаем, что на Острове Дикого Кота в «Ласточках и амазонках» не будет никакой волшебной пыли. Автору строжайшим образом не разрешается писать, что капитан Нэнси умеет колдовать. Что же за власть дает или не дает такое разрешение? Это сама история, власть контекста и прежде всего то, как автор его ощущает. Рэнсом настолько ясно понимает, что делает, что возникни у него хоть малюсенькая идея магии (а из его писем мы знаем, каких трудов ему стоило, чтобы сюжет развивался как надо), затрепещи она хоть на мгновение мотыльком на самом краю его разума, верный инстинкт рассказчика тут же отогнал бы ее, не позволив даже задуматься о такой возможности.

Еще одно требование — последовательность тона. Откройте Леона Гарфилда буквально на любой странице, и, обещаю, вы не найдете ни единого прозаичного, скучного слова. Фантасмагорические сумерки — да; мрак, пронзенный косыми лучами самого гротескного юмора, — безусловно; тьму, глубокую и бархатную, словно тени на старом меццо-тинто, — наверняка, но ничего трезвомыслящего, скучного, будничного. Здесь роскошно все, от и до — и даже самый первый абзац, начинающийся вроде бы как путеводитель, превращается в причудливый рокайль образности:

Эта книга должна быть доступна людям всегда. Лучший способ поддержать детскую литературу — не печатать почтовые марки с гномом Нодди, которого придумала Энид Блайтон, а потратить немного денег на то, чтобы книги великих писателей не пропадали из печати. Страна поменьше и победнее, чем мы, именно так и поступила бы. Почему бы нам не последовать ее примеру?

Гарфилд знал, что он делает, и в этом-то и заключается правило: чувствуйте и понимайте, какого рода историю вы рассказываете, и тогда у вас не возникнет вопросов, разрешается вам написать, что героиня умеет колдовать, или нет. К этому чувству примыкает ощущение того, в чем лично вы хороши как рассказчик. Если хорошенько поразмыслить о том, что вы делаете, станет ясно, что вам удается лучше всего — смешное или волнующее, или, может быть, бытописательное? Первым делом развивайте уже имеющиеся у вас таланты, а когда уверитесь, что поле битвы осталось за вами, приступайте к расширению границ.