Писательское дело как игра по правилам: как начинать и как заканчивать, как сочинять отдельные части и записывать их, а также о том, что далеко не все нужно писать красным
Меня попросили выступить на чтениях памяти Патрика Харди. Признаюсь, для меня это большая честь. Я никогда не знал его лично, но как читатель «Сигнала» отдавал себе отчет, сколь качественными были предыдущие лекции и сколь многими достоинствами обладали те, кто их читал, — сплошь выдающиеся и неизменно интересные люди, которым есть что сказать о нашем огромном мире — мире детской литературы. Об «огромном мире» я говорю без малейшей иронии: на нынешнем этапе нашей литературной истории для детских книг по самым разным причинам характерны широта и диапазон (в ментальном и моральном смысле), от которых взрослая художественная литература, кажется, уже отказалась. Но сегодня я не намерен снова заводить этот спор. Вместо этого я, пожалуй, начну с некой истории, продолжу обзором некоторых принципов сочинительства и закончу признанием.
История эта вполне реальна, она произошла лично со мной — вернее, я стал ее свидетелем — примерно год назад. (Сама эта фраза наглядно показывает, как поразительно трудно бывает говорить об историях. Разумеется, история как таковая ни с кем не происходила — произошли события. История случилась позже, когда я выбрал некоторые из этих событий и пересказал. С тех пор я делал это уже не раз, потому что события показались мне совершенно захватывающими, но сегодня собираюсь сосредоточиться на их последствиях и сделать это более последовательно.)
Я ехал на поезде из Оксфорда в Ньюкасл. Вагон был переполнен, и рядом со мной сидела молодая женщина с шестью детьми. Не уверен, что все они были ее: как минимум несколько приходились друг другу кузенами, так что юная леди была сразу и мама, и тетя. Самого маленького она кормила, а четырехлетке вручила огромный пакет чипсов, так что эти двое были очень заняты. Еще двое — мальчики лет одиннадцати — менялись футбольными вкладышами, так что тоже были при деле. А вот двум девочкам, восьми или девяти лет, я полагаю, было решительно нечем заняться, и они немного нервничали.
Мама выдала им цветные карандаши и альбомчик и сказала:
— А давайте вы напишете какую-нибудь историю?
Взгляд мой был прикован к тому, что я сам в тот момент читал (а именно к документам по Центру Детской Книги, который теперь известен как «Семь историй» — ради него я, собственно, и ехал в Ньюкасл), но сорока, которая сидит у всякого писателя на голове, немедленно повернула голову и уставилась на девочек глазками-бусинками. «Чем тут можно поживиться? — осведомилась она. — Что можно украсть? Что забрать к нам в гнездо?»
(На самом деле насест у меня на голове делят две птицы: сорока и еще одна — пыльный, душевно надломленный, безнадежно старомодный филин, который раньше работал учителем. Он тоже приоткрыл один глаз и приклонил слух — если совы вообще такое умеют, — желая выяснить, чему школа успела научить этих детей.)
Сначала девочки решали, как будут звать их героиню и где она будет жить, как зовут ее подруг, в какую школу она ходит и все такое прочее. Так они дошли до пролога к истории, и одна спросила другую:
— А разрешается писать, что она умеет колдовать?
Вот именно так она и сказала. Не «давай напишем, что она умеет колдовать», а «разрешается».
Филин открыл второй глаз. Сорока так свесила голову набок, что чуть не свернула себе шею.
