Голоса тишины полностью

Эта истина должна убеждать, в том числе утверждая. Даже скульптор Акрополя страстно утверждал, вопрошая. Не надо заблуждаться ни насчёт одиночества модернистов, ни насчёт их готовности страдать; бегство в пустыню и мученичество – удел пророка. Ради славы Господа. Кто же здесь Бог? Не природа – живопись. Она стала областью, где смешиваются заблуждение и абсолют, как бывает в любви – то несчастье, то счастье без меры. В ней вселенная находится в гармонии с художником. Ясно, что Эль Греко, поздний Халс, Гойя не старались вообразить «исправленный» мир подобно миру, созданному греческими скульпторам; но их живопись выражает универсум, где хозяева – они. Халс увлекает регентов в свой мир, они же составляют часть того мира, который обрекает его на нищету; своим стилем (а не изображением) Гойя завлекает в свой мир преследующих его демонов. Перед своими регентами Халс оправдан; перед своими изображениями Христа Эль Греко – христианин, каким он хочет быть; пока Гойя пишет Сатурна, он свободен. Как свободен Анджелико, изгнавший из своей картины любой след демона. Истина художника – живопись, избавляющая его от несогласия с миром и своими учителями: это формы, в которых нуждалась его система; это искусство, которое взывало к освобождению.

Его призвание, врождённо повиновавшееся гениальности, приносило ему как надежду на будущую свободу, так и ощущение нынешнего рабства. Как только художник отказался от страстной и рабской копии, он попытался овладеть «системой». Он быстро понял, что перевести мир на чужой язык, означает по-прежнему быть в чужой власти. Его рабство было рабством художника, подчинением неким формам, некоему стилю; его свобода есть свобода художника, уход от этого стиля. Любой гений борется против какого-то стиля, начиная с ещё неясной системы, его воодушевлявшей в начале пути, вплоть до провозглашения собственной, завоёванной истины; архитектоника пейзажей Сезанна родилась не в конфликте с деревьями, а в конфликте с музеем. И сотворение стиля любого великого художника в борьбе совпадает с завоеванием его свободы, чьим единственным доказательством и единственным средством оно является. История искусства есть история форм задуманных в противовес формам унаследованным. Хотя то, что отличает гения от талантливого человека, от ремесленника, даже от любителя, не есть сила его восприимчивости в отношении зрелищ, она также не есть только сила его восприимчивости в отношении чужих произведений искусства: будучи единственным среди тех, кого эти произведения завораживают, он также стремится их уничтожить.

Видно, насколько мастер – далеко не образец для подражания. Слово «школа», в котором идея обучения произвольно соединяется с идеей содружества в поиске (то имеется в виду, что Жюль Ромен был поклонником Рафаэля, то дружба между Гогеном и Ван Гогом), наводит на мысль о процессе художественного творчества, противоположном тому, что внушает изучение великих произведений. Слово «школа» родилось в эстетике классицизма, в эпоху, когда верили в существование объективной красоты, средств её достижения, которым могли бы научить мастера. Раньше были только мастерские; идея же обучения искусству вообще, а не определённому искусству и минимуму технических знаний, родилась, когда эклектизм Болонской академии пришёл на смену индивидуализму мастерских; когда живопись исчерпала свои открытия в области изображения, природу которой, по-видимому, ничто не меняло с 1660-х по 1860-е гг., ибо изображение у Курбе ничем не убедительнее, чем изображение у Веласкеса.

Гений может родиться в результате индивидуального перелома; при этом в те или иные исключительные времена эволюция и внезапная мутация ценностей порождают относительно многочисленные контрасты и переломы. Почти одновременно многие художники осознают, что существует некое братское расхождение между каждым из них и искусством, которым они вместе восхищаются; некоторые открытия подхватываются всеми, подобно тому, как технические открытия в кино берутся на вооружение в наши дни в порядке какой-то замысловатой чехарды. А школы, которые возникают в таком случае, больше похожи на романтизм, чем на вечерние курсы. Известно, что Тинторетто, Якопо Бассано, Эль Греко, Скьявоне, Веронезе не те «подражатели» Тициана, которым не удалось достичь высот его гения; отрыв спутников Эль Греко только менее заметен, чем его собственный перелом. Венецианская школа – это сообщество художников, которые в начале XVI века пожелали, чтобы картина перестала быть раскрашенным рисунком, и они добились этого, согласовав некоторые приёмы, отличающиеся от приёмов Леонардо; венецианская школа – отнюдь не выпуск учеников Тициана.