— Это Нина, Нина Русакова. Вы приходили к нам вчера.
А, вот кто это. Беременная сука.
— Я вас слушаю.
— Дело в том… вы не могли бы ко мне приехать? Я…
Что она, рожает, что ли? Или плачет?
— Это как–то связано с убийством Лаховского? — осторожно поинтересовался Юрий.
— Да. Вернее, нет… но я думаю, что знаю, кто его убил.
Юрий так и подскочил. Неужели какая–то зацепка?
— Хорошо, я сейчас буду!
На всякий случай он захватил пистолет.
После телефонного разговора с Мариной, Русаков вновь вернулся на балкон, где уже стоял, облокотившись на перила, восемнадцатилетний наркоман Гера. Как следовало из его истории болезни (санитар был с ней знаком), после приёма каких–то галлюциногенов у парня теперь наблюдались эффекты типа «флэшбэк». Иными словами говоря, изредка к нему возвращались ощущения и переживания, подобные которым он испытал впервые непосредственно при употреблении наркотика. К тому же Гера (его фамилии Русаков не помнил) ещё страдал от частых приступов deja vu, за что санитар был ему благодарен — всё это породило стихотворение «Эхо будущей смерти»:
Но теперь этот наркоман с внешностью заученного интеллектуала несколько мешал Русакову. Отвлекал его. Итак, Мариша согласилась с ним встретиться — это прекрасно. Кто знает, может, с её помощью он и сумеет разыскать эту чёртову записную книжку, если она, конечно, до сих пор существует. А Терехин — мудак чокнутый. Что он ей там наплёл про какого–то Астронавта? Запудрил мозги бедной Марише. Но, в любом случае, даже несмотря на свой психоз, толстяк на его стороне. Но что, если и к нему придёт ебучий следователь, и он всё ему выложит? Тем более, он у них уже на подозрении (о чем сам пока не знает). Нет, нет, не должен. Как–никак, он тоже замешан в этом, и, выдав Русакова, Терехин тем самым выдаст и себя. Хотя жирному придурку насрать на ментов — его всё равно ни к какой ответственности не привлекут, ведь он психически неполноценен. Так что вся тяжесть вины ляжет единственно на плечи Русакова.
Твою мать!
— Извините, у вас сигаретки не будет?
Санитар окинул юного наркомана презрительным взглядом.
— Я не курю.
Парень помолчал чуть–чуть, потом поинтересовался:
— Как вы думаете, параллельные миры существуют?
Русаков, усмехнувшись, провёл рукой по вспотевшему лбу. М-да, жарковато сегодня. Параллельные миры? Да каждый человек — это отдельный мир! Каждый человек, можно сказать, параллелен другому.
— А как насчёт перпендикулярных? — вопросом на вопрос ответил он. Наркоман оживился.
— Перпендикулярные? Это получается…
— Хочешь, я прочту тебе своё стихотворение? — перебил его санитар. Глаза парня расширились. Он ахнул.
— Вы же мне это уже когда–то говорили!
Русаков вновь усмехнулся. Опять у пацана приступ ложных воспоминаний. Интересный типчик, интересный…
— Ну так как?
— Насчёт чего?
— Насчёт стихотворения! — процедил Русаков сквозь зубы. — Хочешь, чтобы я тебе что–нибудь прочитал?
— А вы пишите стихи?
Санитар кивнул и вдруг ему снова показалось, что сзади кто–то стоит. Он резко обернулся. Никого нет. Блин, это уже на паранойю смахивает.
— Что там? — поинтересовался наркоман.
— Ничего. Ладно, слушай. Стих называется «Глаза».
— «Глаза»?
— Ты что, плохо слышишь?
Возможно, во взгляде Русакова, парень увидел нечто, что его напугало, поэтому он успокаивающе замахал перед собой руками и воскликнул:
— Да ладно, ладно! Я просто переспросил…
«Надо будет ему как–нибудь всё объяснить, — подумал Русаков. — Предложить наркоты, а там… Наверное, лучше будет, если его агитацией займётся всё–таки Люси. Скучновато здесь стало без Толстого и Фантазёра. А этот нарик вроде как ничего, да и мозги работают. Плохо, конечно, что Люси уже не простая сестра, а секретарша. Всё изменилось, проклятье! Поневоле и самому меняться приходится…»
— «Глаза»! — повторно объявил он, грозно сверля парня взглядом. — Одно из лучших моих стихотворений; по крайней мере, я так считаю. Сочинено три года назад. Слушай. «Мне нравится смотреть в твои глаза…»
— Эй, вы только на меня так не смотрите!
Русаков схватил его за левую руку и, притянув к себе, прошипел:
— Не перебивать, ты! Хочешь, чтобы я тебе торазин или галоперидол прописал?
— Всё, всё, я молчу!
Русаков отпустил его и начал сначала:
