После глупой истории Морди и Стаффорда, главные виновники которой, впрочем, бесследно исчезли, казалось, не было больше никакого основания щадить Марию Стюарт, тем не менее Елизавета все еще не решалась дать приказ об исполнении смертного приговора.
Первый раз в жизни у королевы обнаружились признаки уныния и меланхолии. Елизавета прекратила все свои обычные увеселения, в особенности охоту. Она искала уединения и по временам впадала в мрачное раздумье. Несмотря на ее болезненное состояние, настойчивый Валингэм не давал ей покоя. Он умел добраться до нее в любое время и, требуя вновь смерти Марии Стюарт, жестоко мучил этим английскую королеву.
В своих переживаниях она то и дело возвращалась к прежней мысли — тайно избавиться от Марии. Однако проницательный Валингэм решительно не мог сообразить, на что намекала королева. Наконец Елизавета поняла, что со своими планами ей надо обратиться к кому-нибудь другому.
Однако случаю было суждено прервать ход этих событий. Новый заговор в пользу Марии, о котором она решительно не подозревала, разразился, как гром, с невероятной внезапностью.
После утренних разговоров с Валенгэмом душевная болезнь Елизаветы зачастую возрастала до настоящих пароксизмов, когда было очень трудно иметь с ней какое- либо дело. Но в такие минуты наготове держали козлов отпущения, способных принять на себя первые потоки ее гнева, и с этой целью Бэрлей очень часто пользовался графом Лейстером.
Отношения обоих лордов друг к другу ни на волос не улучшились с тех пор, когда Лейстер убедился, что казначей содействовал его падению. Но в то же самое время политическое ничтожество Лейстера высветилось еще яснее, да и сам он приближался к тому переходному возрасту, когда красивый мужчина превращается в престарелого фата.
Лейстер глубоко ненавидел Бэрлея и не доверял ему, но каждый раз попадался на удочку Бэрлея, когда тот делал вид, будто верил, что фаворит Елизаветы имеет особое влияние на королеву.
И в этот роковой день, когда по окончании аудиенции лорды вышли из покоев королевы, лорд-казначей дал понять Лейстеру, что хочет переговорить с ним. Лейстер принял это сообщение с выражением холодной вежливости, и оба лорда уединились у окна.
— Милорд, — начал Бэрлей, — я принужден задать вам нескромный вопрос и даже, быть может, упрекнуть вас кое в чем…
— А именно? — с удивлением спросил Лейтстер.
Он был поражен особенным тоном, которым начал разговор Бэрлей.
— Мне кажется, что вы пренебрегаете нашей всемилостивейшей государыней!
— Милорд! — возмутился Лейстер.
— Простите, но как может тогда ее величество так долго пребывать в столь дурном настроении, если за ней ухаживают с должным вниманием и заботливостью?
— Да разве же вы не видели и не слышали, — с раздражением сказал Лейстер, — как она обошлась со мной сегодня?
— Преданный слуга коронованной особы должен уметь все перенести. Благоволением дарственных особ нельзя пользоваться без известных жертв, это — столь же лестное, сколь и полное ответственности положение! Ведь почти преступно выказывать неудовольствие там, где вы должны проявить двойную заботливость и внимание!
— Но послушайте, милорд Бэрлей…
— Дайте мне договорить до конца, милорд! Мы беседуем с вами наедине, и слова, которые говорятся в интересах нашей государыни, нашей высокой повелительницы, не должны и не могут оскорбить вас. Но ваше неудовольствие превращается в государственное преступление, раз благодаря ему у королевы продолжается дурное расположение духа!
Доказательства Бэрлея сыпались с присущей ему логической меткостью, и Лейстер чуть на задыхался от злости, так как не мог придумать никаких основательных возражений на пересыпанную лестью речь своего врага.
— От удивления у меня нет слов, — произнес он наконец. — Мне казалось, что я навсегда потерял благоволение и милость ее величества…
