Затем он оделся, надел и поправил свою больше чем нужно измятую шляпу, взял палку, посмотрел на себя в зеркало и поплелся на службу.
Отойдя шагов двадцать от дома, он остановился, подумал немного и вернулся обратно.
Он достал из-под стола смятое письмо, изорвал его на мелкие кусочки, сунул их в карман и только после этого спокойно отправился в канцелярию, дав себе честное слово никогда больше не пить.
Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее — иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Новая жизнь вырастает на развалинах прошлого; погасли очаги, огонь которых так ревностно охраняли деды, погасли лампады, ежедневно мерцавшие возле икон во время молитв наших матерей. Раздвинулись стены наших домов, и то, что когда-то их украшало: мир, вера и любовь, — проданы с аукциона, как подержанная мебель.
Мы стоим на рубеже, на границе двух эпох, на стыке двух различных образов жизни: цивилизация идет на смену патриархальности.
Из нашего пепла родятся другие люди, с другими привычками, другими запросами и другими мыслями. Мы их чувствуем уже в себе, но мы еще далеко не такие, какими будут они. Мы — дети своего времени — метисы, гибриды, а породим мы Гамлетов!..
Люди считают счастливыми тех, кто проспал это время, а я считаю глупыми тех, кто оплакивает его.
До нас было поколение, одухотворенное идеями, решительное в поступках, самозабвенное в работе; за нами придет поколение, во всем сомневающееся. И не кажется ли вам, что мы — поколение, которое должно смеяться.
Так посмеемся же — ведь это весьма редкое удовольствие, и не потому ли так мало на свете довольных! Вы спрашиваете, над кем? Прежде всего над собой; потом над теми, кто рядом с нами, над теми, кто выше нас, над теми, кто перед нами, и над теми, кто явится после нас.
Сударыня, последний раз вы от души смеялись в тот день, когда я объяснился вам в любви. Ах, если бы вы знали, как я изменился с тех пор! В основном, конечно, мои стремления остались прежними, я и сейчас люблю обеспеченный доход и жизнь без больших потрясений. Принципы мои тоже не изменились: я и сейчас люблю пиво без пены, жену без истории, о которой узнают обычно после свадьбы, и славу, за которую не надо расплачиваться жизнью. И все же уверяю вас, сударыня, я очень изменился! Ведь прежде я объяснялся в любви только вам, а теперь послушайте, как я воркую. Тебя, чудесная блондинка, и тебя, черноокий дьяволенок, и тебя, рыжая красотка, — всех вас, всех я люблю, но заявляю об этом открыто только потому, что давно уже решил остаться холостяком.
Когда-то, в древние времена, Калигула воскликнул: «О, если бы все люди на земле имели только одну голову, чтоб я мог отсечь ее одним взмахом своего меча!» А я, я, как Гейне, восклицаю: «О, если бы все красавицы на земле имели только одни губы, чтоб я мог поцеловать их всех сразу одним поцелуем!»
О, это весьма приятное начало, и из него видно, что я не хочу причинить вам никакого вреда. А именно это мне и хотелось констатировать. И теперь, когда мы окончательно выяснили, что я не желаю вам зла и что начало разговора у нас приятное, я могу наконец высказать вам то, что давно накипело у меня на душе.
Видите ли, сударыня, в своих записках я очень часто говорю о женщинах, и, признаюсь, иногда говорю о них весьма ядовито. Конечно, я очень легко мог бы найти этому оправдание, если бы захотел быть неискренним с вами. Заметив малейшее неудовольствие в ваших прекрасных глазах (а это для меня хуже инквизиции), я приложил бы руку к сердцу, глубоко вздохнул, закатил глаза и сказал: «Ах, сударыня, я так несчастлив в любви, а несчастье порождает озлобление. И, поверьте, все, в чем я обвинял женщин, только результат разлившейся желчи и оскорбленного самолюбия!»
Но, дорогая, хоть я и действительно несчастлив в любви, однако то, что мною сказано, вовсе не продиктовано злостью. Да, нехорошо, конечно, говорить грубую правду в глаза, но… вас это не должно смущать, ибо сколько бы я ни старался очернить женщин, все равно вы останетесь такими прекрасными и очаровательными созданиями, что я в любой момент готов шептать вам на ухо слова искреннего раскаяния в своих прегрешениях.
Довольны ли вы, услышав от меня извинение за мой первый грех? Вспомните, ведь царям, писателям и женщинам прощаются все грехи, если они совершат хоть одно доброе дело. А мое доброе дело — это моя искренность. И в этом вы сейчас убедитесь.