Ох, как тяжело размышлять, будучи втиснутым между четырех узких стен. Стены давят, лишают способности думать, не дают размахнуться. Там, на широком раздолье, покрытом снегом или цветами, где кипит жизнь или царит спокойствие смерти, там твой дух не ограничен никакими рамками, твои мысли, как кольца дыма, поднимаются, клубятся и тают или устремляются к далекому горизонту, перелетая с предмета на предмет с такой быстротой, с такой стремительностью, что даже самые современные фотоаппараты не в состоянии запечатлеть их контуры. Мысли мои как круги на воде от брошенного камня: ширятся, расходятся и расходятся, пока не добегут до берега и, с размаху ударясь о преграду, не разобьются и не исчезнут… На воле тот берег где-то далеко, на самом горизонте.
А мой горизонт — четыре стены!
Приходилось ли вам когда-нибудь чувствовать, что вашим мыслям не хватает простора? Конечно, человек и в маленькой комнате с чистым воздухом дышит так же свободно, как и в просторном зале с высокими потолками, но все же — как вам кажется, где легче дышится, здесь или там?
И вы думаете, что в таких условиях я не мог ни о чем размышлять? Ошибаетесь. Мысли, которыми я был занят, не нуждались в широких горизонтах. Я думал о своей любви.
А о любви можно думать даже в самой крохотной комнатушке.
Вы, которые не любили, вы не знаете, что такое любовь! Вы, которые не видели ее улыбки, вы никогда не сможете полюбить! Не осуждайте же меня за то, что в своих стихах я воспеваю рай и блаженство, ведь вы не видели ее улыбки! Ее улыбка привела к тому, что я начал писать стихи, а стихи… стихи привели меня в тюрьму!
Помню, жандарм подвел меня к столу начальника тюрьмы, чтобы, как это обычно делают со всеми заключенными, записать мои личные данные и приметы. И как только он называл их, в памяти моей всплывали ее личные приметы.
— Веры православной?
— Да, конечно! (Ведь и она той же веры.)
— Вам двадцать три года?
— Ах, а ей всего только шестнадцать, ее лицо еще покрыто той сладкой дымкой, которую с плодов сдувает первый ветерок, а с девичьих лиц — первый поцелуй. Шестнадцать лет! Мюссе, вспоминая об этом возрасте, вероятно, воскликнул бы: «О Ромео! Это же возраст Джульетты!.. В этом возрасте девушка является во всей красе невинности и во всем великолепии красоты!»
— Глаза карие.
— Нет, нет, господин начальник, у нее черные глаза. Они усыпляют, они пробуждают, они обжигают, они сами лечат нанесенные ими раны.
Но… не буду больше думать о ней. Ведь, может быть, как раз в эту минуту она положила свою очаровательную головку на пуховую подушку и размышляет, в кого бы ей влюбиться, пока меня нет.
А поцелуй, которым она при расставании подтвердила свою любовь?
Ох, поцелуй! — это первое из самых искренних и последнее из самых лживых слов женщины.
Спроси у скота, и научит тебя…
Сегодня меня перевели в камеру № 11. Отсюда больше не будут переводить. Камера просторная, и вы можете не опасаться, что я все время буду писать вам о любви.
И все же!
О святые воспоминания моей самой чистой любви, простите меня! Я падаю на колени, простите меня!
Вы знаете, как забилось мое сердце, когда вы подарили мне букет в память о нашей любви; оно забилось так, что в ту минуту я поверил Гейне, утверждавшему, будто в сердце у него сидит капельмейстер и отбивает такт; поверил Шапчанину{81}, твердившему, что в сердце у него колокола. Ох, в ту минуту я чувствовал еще больше, я чувствовал, что в сердце моем целая колокольня, на которой звонят во все четыре колокола, и сидит там не капельмейстер, а настоящий тамбурмажор. Да вы и сами помните, как задрожали мои руки от волнения, когда вы передали мне букет, в котором были собраны цветы, поразившие меня богатством красок. Красные! Прежде всего красные, а красный цвет одинаково не нравится быкам, монахам и индюкам!.. А затем белые: в мирное время этот цвет означает невинность, в военное время — сдачу в плен. Невинность и сдача в плен! В таком случае белый цвет должен также означать и любовь, поскольку любовь содержит в себе оба эти понятия: невинность и сдачу в плен, тем более что пеленки тоже белые, — не так ли, сударыня?
Но букет был прекрасен не только богатством красок, но и тем, что в нем были собраны цветы, символизирующие веру, надежду, любовь, то есть те три принципа любви, которые вырезают на перстнях, малюют на ярмарочных пряниках, выписывают на пасхальных яйцах и которые, кроме всего прочего, глубоко запечатлелись в моем сердце.
Но, сударыня, на моей душе нет греха в том, что ваш букет пропал, — грех этот падает на весь воловий род.