Шеф в канцелярии и теща дома вершили над ним власть, и под их строгим надзором Теофило коротал свою жизнь между канцелярией и домом.
Как нельзя было опоздать из дому в канцелярию даже на пять минут, потому что шеф призвал бы его к ответу, так нельзя было и опоздать из канцелярии домой, ибо в этом случае теща призвала бы его к ответу.
Власти действовали заодно в полном согласии благодаря известной служебной связи, существовавшей между ними. Эту служебную связь поддерживала госпожа Дунич, имевшая для этого все условия. Она была молодая и здоровая, одним словом, вполне кредитоспособная налогоплательщица. Подобная связь лишь удваивала страдания Теофило. Прежде его ругали дома за то, что он делал дома, а в канцелярии за то, что он делал в канцелярии. Но с того времени как госпожа Дунич начала платить налог непосредственно в окружное управление и таким образом установилась служебная связь между семьей Теофило и учреждением, в котором он работал, грешному Теофило за каждую его ошибку приходилось расплачиваться дважды. Скажем, если он сегодня ошибся и неправильно начислил на кого-нибудь налог и получил нагоняй от начальника, то завтра за то же самое ему влетало от тещи: «А вы, сударь, с некоторых пор что-то стали рассеянны. Даже налог не можете высчитать правильно. Хотела бы я знать, чем объясняется ваша рассеянность, о чем это вы думаете?»
И наоборот, стоило ему заметить, скажем, что суп пересолен как он сразу же получал нагоняй от тещи, а на следующее утро его вызывал к себе в кабинет шеф и суровым начальственным тоном давай ему выговаривать:
— Я вас, господин Дунич, всегда считал серьезным и старательным чиновником, а серьезный и старательный чиновник должен быть таким везде: и в церкви, и в канцелярии, и на улице, в дома. Никто мне на вас не жаловался, но я слышал, что за последнее время у себя дома вы стали грубияном.
— Но… — пытается оправдаться грешный Теофило.
— Не нужно оправданий… — прерывает его шеф.
— Нет, я только хотел сказать… — начинает опять Теофило.
— Я знаю, вы хотели сказать, что мне не следует вмешиваться в ваши семейные дела. Но я и не вмешиваюсь. Дело в том, что в учреждение приходят посетители, а грубость, если с ней мириться, может перейти в привычку и стать второй натурой. И тогда, господин Дунич, вы, чего доброго, эту вашу вторую натуру будете проявлять и здесь, в обращении с нашими уважаемыми гражданами, чего, разумеется, я не могу допустить.
Логика этих слов сражает Теофило, и он медленно бредет к себе в канцелярию, успокаивая себя тем, что удары судьбы следует сносить безропотно.
Нужно было, чтобы настала несносная июльская жара и пот Теофило промочил все подушки (что особенно выводило из себя тещу), чтобы он получил, наконец, разрешение пойти в кофейню. Говоря же по чести, это и не было разрешением — теща просто выгнала его из дому.
— До каких пор ты будешь валяться, вся комната потом провоняла. Шел бы хоть на улицу.
— Так я пойду посижу в кофейне? — не скрывая радости, спрашивает Теофило.
— Проваливай куда угодно!.. — отвечает теща тем же любезным тоном.
И довольный Теофило поднимается с дивана и идет в ближайшую кофейню, чтоб там, усевшись под навесом, заказать кофе и ждать, не найдется ли желающий сыграть в домино. Последний раз Теофило играл в домино еще до свадьбы. Но желающих не находилось, и Теофило не оставалось ничего другого, как взять газету, которую он прочел несколько дней назад, но которая все еще висела на палке в кофейне. Час, оставшийся до конца обеденного перерыва, Теофило провел бы совсем неплохо и в обществе газеты, если бы не случилось того, о чем он вовсе и не думал. Теофило только что прочел корреспонденцию, в которой ругали какого-то попа за то, что у него не хватило терпения дождаться разрешения на второй брак, и хотел уж было перейти на «Нам сообщают» (рубрика, особенно интересная потому, что редакция за нее не отвечает), как с базарной площади донесся шум. Чья-то собака мчалась вдоль улицы, а за ней гналась толпа мальчишек, бросая в нее камни и завывая: «Ату, ату его!!»
Мальчишки-ученики, дремавшие возле дверей лавок, пока хозяева отлеживались после обеда дома, а приказчики храпели в задних комнатах лавок, в мгновение ока очнулись от дремоты, схватили кто трехногий стул, кто аршин, кто гирю и бросились в погоню за собакой.
Теофило опустил газету на колени, обернулся и вдруг почувствовал желание присоединиться к облаве, чтоб хоть как-нибудь развлечься и скоротать оставшееся время. Он опустил палку с газетой, намереваясь преградить собаке дорогу. Но та не растерялась и юркнула под стол, за которым сидел Теофило. Тогда Теофило попытался вытолкнуть ее ногою, но собака схватила его за икру с такой злостью, что нога почти сразу же одеревенела. Кельнер, увидев это, взял стул и ударил собаку по голове так, что та упала. Поднявшись на ноги, она хотела было бежать дальше, но подоспели остальные преследователи, и не прошло и двух минут, как она уже лежала на мостовой мертвая.