Учитель снова объяснил ему всю теорию, и притом так наглядно и убедительно, что теперь господин Пайя уже ни в чем не сомневался. А на другой день, придя в канцелярию, он нарочно затеял об этом разговор со своими коллегами, готовый вступить в любую полемику, так как доказательства «профессора» были еще свежи в его памяти.
— Да, да, друзья, мы все, все произошли от обезьяны! — воскликнул он, когда коллеги начали смеяться над ним.
— А скажи, разве уездный секретарь господин Света тоже? — спросил регистратор.
— И он, конечно.
— А господин уездный начальник? — ехидно и злобно спросил один писклявый писец.
Господин Пайя смутился: в нем началась борьба между прежним господином Пайей, для которого уездный начальник был существом высшим, и новым, переродившимся господином Пайей, зараженным наукой. Победил последний, и он решительно сказал:
— И господин уездный начальник.
— Наш господин уездный начальник — обезьяна? — уже напрямик спросил писклявый писец.
— Я не говорю, что он обезьяна, но произошел он от обезьяны!
— Хорошо, — продолжал ехидно писец, — если не он, то его отец или дед был обезьяной, и он, значит, все равно обезьяньего происхождения! Так?
Господин Пайя промолчал, потому что и сам вдруг испугался своей теории. Но когда писец еще раз повторил вопрос, ему ничего другого не оставалось, как настаивать на своем.
Писец, конечно, передал все это секретарю, а секретарь — уездному начальнику.
— Ах, будь он неладен, — ответил на это глава уезда, — то-то, я вижу, он в последнее время словно не в своем уме.
— Совсем свихнулся! — подтвердил уездный писарь.
Немного погодя в кабинет вошел господин Пайя, съежившийся от страха, так как он уже знал, что все его слова переданы уездному начальнику.
— А, это ты? — рявкнул начальник, когда господин Пайя переступил порог. — Это правда, что ты меня перед всем персоналом называешь обезьяной?
— Нет, клянусь богом, господин начальник! — начал вывертываться господин Пайя.
— Да как же нет, если все говорят?
— Я не о вас говорил, а об этом… о всем роде человеческом…
— Какой там еще род человеческий, какое дело мне до рода человеческого, когда ты обо мне говорил, и о моих родителях, и о всех предках.
— Э-то… — заикается господин Пайя, — это… весь род человеческий…
— Послушай, ты не прикидывайся дурачком, отвечай на мой вопрос: говорил ты, что я обезьяна?
— Нет.
— А говорил ты, что я обезьяньего происхождения?
— Весь род человеческий… — лепечет господин Пайя, уставясь в землю, не помня себя от страха и дрожа всем телом.
— Как это весь род человеческий? Значит, ты утверждаешь, что и господин окружной начальник обезьяньего происхождения, так?
Господин Пайя молчит, как в рот воды набрал.
— Значит, ты утверждаешь, что и господин министр обезьяньего происхождения, да?
Господин Пайя молчит, но у него дрожит каждый нерв, каждая жилка.
— Значит, любезный, ты утверждаешь, что и господин митрополит обезьяньего происхождения?
Господин Пайя молчит.
— Значит, дорогой мой, ты утверждаешь, что и…
Тут и сам начальник не посмел договорить то, что начал, а господин Пайя затрясся в лихорадке, которая охватила его от этого недосказанного вопроса. Теперь ему стало ясно, как глубоко он увяз в науке, какое зло эта наука, если она приносит порядочным и мирным людям столько несчастья. В эту минуту ему захотелось упасть на колени, поцеловать начальнику руку и отречься от всего, но он не успел этого сделать, так как начальник закричал:
— Вон отсюда, скотина безмозглая! — и открыл дверь, чтобы вытолкать его, а затем повернулся к секретарю господину Свете, который был свидетелем всей этой сцены, и приказал ему взять письменное объяснение у господина Пайи.
Не прошло и получаса, как перед несчастным господином Пайей лежала бумага, в которой от него требовали объяснить в письменном виде причины его богохульства и оскорбления самых важных персон в государстве. Господин Пайя долго и тоскливо вглядывался в бумагу, смотрел, смотрел и думал, как начать и что сказать в своем ответе. Он взял чистый лист, чтобы сначала набросать черновик, и начал так:
«Если человек пощупает себя сзади, внизу спины, то он там найдет…»
Он сразу увидел, что начало глупое, порвал лист и начал на новом по-другому:
«До тех пор пока я не занимался наукой, я был исправным чиновником и почтенным гражданином. Это могут засвидетельствовать мои начальники…»
Однако и этот вариант ему показался глупым. Он чувствовал, что его заявление должно носить характер покаянной исповеди и что необходимо с самого начала дать это понять. Поэтому он написал так:
«Во имя отца и сына и святого духа, аминь! Я христианин по рождению и гражданин своей страны по убеждению, преданности и уважению ее законов…»