Чуть свет все капитаны усаживались на своих террасах и курили табак из длинных чубуков; попозже открывались лавки и мастерские; еще позже — кафана «Австрия», а еще позже в ней собирались чиновники и оттуда уже расходились на службу; позже всех, в сопровождении хожалого, шествовал в управу городской голова. Только школьники нарушали этот порядок.
Но вот все разошлись, и в городе снова воцарялась тишина. Редко когда на его четырех улицах увидишь до обеда крестьянина, прислугу либо грузчика. Ей-богу, случались дни, когда госпожа Тереза, жена податного инспектора, вечно торчавшая у окна, не видела в это время ни одной живой души.
На окраине было оживленнее.
По вторникам, в базарный день, и в городке и в пригороде поднималась суматоха, правда, только до обеда.
Однако во все дни без исключения, когда большой колокол церкви святого Франциска возвещал полдень, когда выходили из своих канцелярий чиновники, а ученики — из обеих школ, когда окна, смотрящие на городскую площадь, расцвечивались женскими головками, сердце Розопека, хоть и ненадолго, начинало учащенно биться.
После обеда снова наступало затишье; собственно, именно тогда воцарялась мертвая тишина южной сиесты, которая зимой длится два, а летом четыре часа, и в которой есть что-то торжественное и величественное, напоминающее (прости, господи!) литургию.
В эту «глухую дневную пору», как называли в Розопеке сиесту, только двое бывали заняты больше всего.
То были Бепо и Мандалина, хозяева кафаны «Австрия».
На окраинах стоял с десяток трактиров, которые тоже назывались кафанами и в которых собиралась голытьба, но «изысканное общество» признавало лишь одну кафану на единственной площади Розопека — кафану «Австрия».
Площадь представляла собой полянку, по которой могло прогуливаться около сотни людей, если каждый из них строго держался своего направления. Площадь окружали лучшие дома, принадлежавшие пришлой аристократии. Тут же находились управа и аптека, а между ними — упомянутая кафана, четыре окна которой выходили на площадь. По одну ее сторону, от управы до аптеки, был проложен тротуар в три локтя шириной, единственный тротуар в Розопеке, чистый и гладкий, как пол господской гостиной. На четырех углах площади росли четыре старые шелковицы. С противоположной стороны, как раз против кафаны, нарушая все благолепие и заслоняя вид на море, стояло безобразное, крытое соломой здание без окон. Представьте себе человека в новеньком с иголочки костюме и в замызганной шляпе — именно такое впечатление производила площадь из-за этого злосчастного строения. Приезжие постоянно упрекали горожан, а те уверяли, будто «новый голова» уж обязательно его снесет. Уверяли и сами не верили, ибо за последние сорок лет первым пунктом программы каждого кандидата на место городского головы предусматривался снос строения. Нельзя сказать, чтобы в Розопеке не выбирали энергичных начальников, нет, но каждому помехой в сем намерении являлись советники, главная задача которых и заключалась в том, чтобы помешать городскому голове осуществить свое намерение и тем самым не дать ему прославиться. Поэтому так часто и менялись городские головы, поэтому… впрочем, оставим сию печальную историю.
В длину Бепова кафана имела шагов двадцать, в ширину десять — двенадцать, а до потолка не достал бы даже самый высокий из посетителей. В ней и перед ней стояли пять мраморных и с десяток обычных столиков. В Розопеке почти три четверти года можно сидеть на воздухе, вот почему большая часть столиков и стульев выставлялись на тротуар. Позади стойки на пяти-шести полках красовались бутылки с ликерами. Над ними, между портретами царя и царицы, висела небольшая икона богоматери, перед которой постоянно теплилась лампадка.
В год, когда в Розопеке началась новая эра, Бепо пошел уже семидесятый. Был он низенького роста, с бледным одутловатым лицом, весь какой-то дряблый. Ходил в неизменном темном сюртуке до колен и в круглой капе на манер черногорской, только с серебряной кисточкой. Главная обязанность Бепо заключалась в том, чтобы вести счета и гонять с тротуара собак да уличных мальчишек. Вот почему он всегда держал за дверью палку и кучу камней, и стоило только Бепо услышать шлепанье по тротуару босых ног либо постукиванье собачьих лап, он, не обращая внимания на то, что кафана полна народу, выбегал с палкой или камнем.
Мандалина, двадцатью годами моложе мужа, была ядреная, широкоплечая, чуть раскосая женщина, малость простоватая с виду, старательная и прилежная.
Хозяева держали в услужении мальчика, который не смел и носа высунуть из кухоньки; ни один из них не мог выдержать и полугода.
Как уже сказано, у Бепо и Мандалины «в глухую дневную пору» дел было по горло. Следовало приготовить подносы, сахар, воду, лимоны, соки и разложить по столам карты — ведь потом свободного времени будет мало.