Процессия медленно двигалась по главным и боковым улицам; по главным — ради знакомых покойного, а по боковым — ради Сибиновых лавок и лабазов, домов и участков — чтобы покойного еще раз увидели его столь тяжелым трудом добытые владения!.. Около каждого такого места останавливались. Задержались даже около одного участка, из-за которого был процесс (и покойник проиграл его за два дня до смерти, но только это от него скрывали). Слегка поспорили, нужно ли и тут останавливаться, и в конце концов решили, что нужно. «Ладно, — сказал кто-то. — Постоим и тут по христианскому обычаю. Покойник думал, что участок его, с этой мыслью и умер…»
Так потихоньку продвигались вперед. Поочередно пели попы и дьячки. Попы, когда не пели, беседовали тихо и степенно о состоянии покойного, о наличных деньгах, о том, сколько он платил налога и сколько бы должен платить. А когда приходил черед петь, они прерывали разговор и опять пели, а затем снова продолжали разговор с того места, где остановились. Те же, кто не плакал, не пел и вообще не чинодействовал, непрестанно разговаривали. Люди как люди, болтали о всякой всячине. Одни говорят, что мало попов, другие — что венков могло бы быть еще больше. А некоторые женщины замечают, что дочке Сибина траур не так уж к лицу. «Знай она, как он ей не идет, — говорят они, — ни за что бы не надела!» Одна из них поведала, что ее все уверили, будто траур ей очень к лицу, и она надеется вскоре одеться в черное, так как свекровь на ладан дышит! Те, что постарше, завели речь о вдове Сибина. Одна спрашивает: «Собирается ли госпожа Анастасия выходить замуж? Ведь она еще свежая и крепкая, почему бы и не выйти!» Другая говорит, что она не пойдет, у нее внучата. Третья замечает, что внучата тому не помеха, ибо они обеспечены по завещанию, да и у Анастасии есть своя часть независимо от того, останется ли она вдовой до могилы или выйдет через год замуж, если найдется подходящий человек, и добавляет, что она уже припасла для нее по меньшей мере одну хорошую партию. Потом переходят к деталям завещания, но беседа прерывается сначала вопросом какой-то девчонки: «Почему так мало офицеров в процессии?», а потом тут же начавшейся речью перед последним участком покойного, из которой становится ясно, что покойник намеревался стать одним из выдающихся благотворителей.
— Скажите, пожалуйста, а кто это умер? — спрашивает прохожий господин одного из провожающих. — Я, знаете ли, нездешний и…
— Эх, — отвечает, вздохнув, спрошенный. — Редкостный человек. Почтенный старец! Не было комитета, сударь, в котором он не состоял бы членом.
Дошли уже до последней улицы, ведущей к кладбищу, до последнего угла, где предстоит остановка у кирпичного завода покойного. Здесь расстанутся с ним знакомые и друзья, и только родные проводят его до места вечного упокоения…
Как на всех улицах, по которым они проходили, так и здесь люди выбегают за калитки с тем же самым интересом, с каким они бегут за калитку, заслышав оркестр и марш, волынку и свадебные песни!..
Здесь прощаются с покойным. Все идут по домам, и снова — разговоры, гомон и хихиканье.
— А кто это умер, сынок? — спросила старуха из ближайшего дома, которая едва-едва нашла один шлепанец и так, без другого, и бежала до самого кладбища, перед которым собралась толпа из соседних домов.
— Да тот, кому, бабушка, жить надоело! — отвечает ей сосед.
— Не знаю, — отвечает ей соседка из толпы. — Человек какой-то, говорят…
— А большая процессия, дочка? — спрашивает бабка, щурясь и пытаясь разглядеть провожающих.
— Была! А сейчас расходятся.
— А сколько попов?
— Четыре.
— А дьяков?
— Не знаю.
— Помилуй, господи, его душу! Видать, богач какой-то. А есть ли рипиды?
— Есть, бабушка!
— А платки какие?
— Шелковые, бабушка.
— Эх, — вздохнула старуха. — Хорошо. Коли богат, место для души всегда найдется… Только бы на похороны сколотить денег — и тогда хоть завтра помереть… — добродушно заканчивает бабка.
В это время траурный кортеж приближается к толпе перед воротами. Люди из толпы подходят поближе к кресту и читают: «Сибин Сибинович, торговец». Говорят старухе: «Сибин Сибинович умер».
— Ноги мои, держите меня! — восклицает Перка-прачка. — Неужели он?..
— Это не Сибин ли надзиратель? Эх, Сибин, Сибин! Неужто раньше меня? — крестясь, вздыхает бабка.
— Нет, бабушка, — разъясняет ей Перка-прачка, — то другой Сибин, а этот Сибин-торговец, первейший богач был…
— А ты его знаешь, дочка? — спрашивает бабка.
— А как же мне его не знать, — говорит Перка. — Я была его квартиранткой полгода — от дмитриева до георгиева дня. Знаю его. Да и кто его не знает?
— Доброго человека, душенька, каждый знает, — говорит бабка.
— Да-а-а, — цедит сквозь зубы Перка-прачка. — Как же! Прости, господи, его душу! Ничего, хороший был…
— Да уж, должно быть, хороший был человек, — подхватывает кто-то. — Вон какие ему похороны устроили, да и в газетах о нем пишут, а тот в речи что сказал! И половины вполне бы хватило. Говорят, золотой был человек. Бедняков особенно любил!