— Хе-хе! «О тебе мечтаю»! Мечтаю! А что я думаю о тебе, дочка, и об этих словах… Ад у меня в сердце, Клитемнестра{36} проклятая!..
А из дома доносилось:
— Так, кир Наун! Вот тебе и пирог к празднику! — вздохнул Наун, услышав это. И еще сильнее стал бить себя ладонью по голове, приговаривая: — Эх, кондрокефалос! Дубовая голова!
Помянув пирог, он вспомнил и валашские пироги, и мясные биточки, и только тут пришло ему в голову, что его маленькая Алгаица с некоторых пор даже в будни готовит такие блюда, каких он не просил, да и не очень жаловал! И Наун остановился, разинув рот, боязливо оглянулся по сторонам, как кошка, собирающаяся украсть что-то с кухонного стола.
— Хм-хм! — пробормотал Наун и задумчиво покачал головой. — Ах ты, собака, собака!.. Герострат проклятый!.. Глаза такие, что зажгли бы храм Артемиды!{37} А я возьму да и выкину из дому этот опасный огонь!..
И вскоре после этого соседи увидели, как в дом к Науну повалили торговцы-греки. Входили один за другим. Все — в глубоком раздумье. С четками в руках, что-то бормоча и подсчитывая про себя, вступали они один за другим в дом Науна. Собралось нечто вроде суда добрых людей. Перед ними лежали раскрытыми счетные книги… Долго судили и рядили, и все завершилось тем, что кир Наун и гости облобызались с Герасом, ласково похлопали его по плечу и по спине, впервые назвав его в тот день кир Герасом, — так отныне будет называть его и автор.
Так кир Герас стал самостоятельным хозяином.
Он открыл торговлю на Зереке. Очень трудно было определить, чем он торговал — в лавке у него продавалось решительно все. С первого взгляда ее можно было принять за бакалейно-галантерейную, но, приглядевшись к товарам, легко было принять и за овощную и за кондитерскую; если же учесть, что хозяйки только здесь покупали лекарства, она сошла бы и за аптеку, с другой стороны, судя по огромным вьюкам, козлам и пилам, которые часто можно было видеть перед лавкой, да глядя на сидящих в лавке пьяных банатчан, приходилось признать, что заведение кир Гераса больше всего смахивало на питейное заведение.
Но именно поэтому дела кир Гераса шли хорошо и в лавке у него всегда было полно покупателей; одни выходили, другие входили. Да и умел он к тому же заманить и привлечь покупателей — особенно женщин-служанок, — нередко пустяковым подарком, а чаще, вернее говоря, всегда — сладкими речами. Вздохнет, бывало, увидев в лавке хорошенькую девицу или вдовушку, и скажет, будто про себя: «Эх, плохо в доме без женской руки». А замужняя придет — кир Герас опять вздыхает и говорит покупательнице что-нибудь другое, но не менее приятное, вроде: «Эх, возьму ружье, уйду в гайдуки…» А та, бывало, спросит, куда он уйдет, и слышит в ответ: «В горы уйду, разбойником стану». А спросит она, почему он так сделает, ответит, что из-за ее мужа, которого ненавидит, а за что ненавидит — он и сырой земле не расскажет. Следующую покупательницу встречает новыми любезностями, но уже совсем в другом духе: «В монахи уйду, монастырь построю!» Но это вовсе не мешало ему понемногу обвешивать каждую покупательницу, даже самую красивую. И все же эти медоточивые речи делали свое дело: и хозяйки и служанки слетались к кир Герасу в лавку, точно мухи на сахар.
Плохо ли, хорошо ли шла торговля в других лавках, у кир Гераса всегда было полно покупателей; много их было и до обеда, а больше всего к вечеру, перед ужином, когда грузчики-боснийцы и пильщики-банатчане возвращались с работы домой.
В это время перед лавкой кир Гераса полно вьюков, пил и козел. В самой лавке сидят пильщики и попивают ракию, а их жены — ликер и разговаривают, с горечью вспоминая о том, кем были и кем стали! И если бы это действительно интересовало кир Гераса, как он изображал, слушая их, он узнал бы от своих завсегдатаев много занимательных историй. Ведь кто только тут не бывал! Приходили разорившиеся богачи, что разъезжали когда-то на четверках лошадей, покупали, продавали (а то и крали!) коней; приходили люди, наслаждавшиеся безоблачным счастьем супружеской жизни до тех пор, пока в одну прекрасную ночь жена (Соса, Сара или Рахиль) не исчезала бесследно с каким-нибудь унтером. Искал тут пристанища и тот, кто спьяну пырнул в свое время приятеля, много лет отбыл за это на каторге, а вернувшись, узнал, что разорен и потерял жену. И что такому оставалось, кроме как — котомку за спину да в Срем, сначала возчиком, потом сторожем на виноградники; а на последние три форинта купить пилу с напильником и вернуться в Сербию… И теперь еще вздыхает по своим вороным да по скрывшейся жене. Но сидя здесь за чаркой ракии, он говорит, утешая себя, как истинный философ: «Не дай, боже, чего худшего, а так можно протянуть хоть до самой смерти».