Он максимально прижал меня к себе, плотным замком соединив локти рук на моей спине. Звук от нашего падения был еще страшнее самого падения. Казалось, что в «Reid’s» случайно занесло снаряд, который рванул, не спросив разрешения. Я лежала на полу, бросая обезумевшие взгляды на нависшую надо мной стену.
– Джен-на-ро… – застонала я, осознав, что шоу еще не закончилось.
– Вы живы?
– Джен… на… ро… кар… ти… на…
Та самая картина кубистов, которая запала мне в душу… Она раскачивалась у меня над головой, всем своим видом давая понять, что соотношение шансов на выживание составляет примерно пятьдесят на пятьдесят. Сорок на шестьдесят… Тридцать на семьдесят… Двадцать на восемьдесят… Десять на девяносто… Дженнаро поднял глаза вверх, мигом оценил ситуацию и сделал резкий переворот, не разжимая рук у меня за спиной. Оказавшись сверху, я с ужасом наблюдала, как свалившаяся на деревянные руины рама разлетелась вдребезги ровно на том месте, где мы находились секунду назад.
– Давно хотел поменять эту раму, – задумчиво произнес он, прикрывая меня руками и рассматривая не пострадавший во время падения холст.
– Нас только что чуть не прибило полотно с изображением лапки голубя, а вы думаете о том, что вам не нравилась эта рама?
Меня начинали одолевать новые приступы смеха.
– Я думаю о том, что автор этой картины не допустил бы, чтобы от его кисти погибла красивая девушка.
– Может, у него есть причины вам отомстить? – спросила я, почему-то вспомнив о Вольфганге Вельтракки. – Может, вы ему не нравитесь?
– Может быть. Главное, что я нравлюсь вам.
– Вы мне не просто нравитесь… Вы нравитесь мне настолько… что я вас люблю.
– Не очень сильно, я надеюсь?
– Не очень. На двадцать баллов.
– По какой шкале?
– По десятибальной.
– Для меня это большая честь. Мадемуазель…
Он запустил руку мне в волосы и заулыбался.
– Что опять?
– У вас в волосах какие-то щепки…
– Это не какие-то щепки, а щепки Бернарда Шоу… Я сейчас схожу в душ…
– Не сейчас… и в душ я пойду вместе с вами.
– Тогда точно не сейчас…
Очередной процесс укрепления международных связей был прерван тактичным, но довольно настойчивым стуком в дверь.
– Fodesse… – по-португальски выругался Дженнаро.
– Merd… – согласилась я по-французски, приподнимаясь на локтях и коленях, неохотно расставаясь с любимым телом. – Мы дверь не закрыли, кажется… и явно перебудили грохотом восьмидесятилетнюю молодежь.
Пока мы поднимались на ноги, в комнату робко шагнул сильно напуганный служащий отеля, который залился румянцем и машинально прикрыл глаза. Понять его было можно, потому что открывшуюся перед ним картину по достоинству мог оценить лишь истинный мастер сатиры: два абсолютно голых человека стоят возле обломков мебели и всем своим видом выражают несказанное удивление, связанное с вторжением в их личную жизнь.
– Оденьтесь, мадемуазель, – сказал Дженнаро, поднимая с пола полотно с голубиной лапкой. – Честь любимой женщины дороже любого искусства.
Тогда я еще не понимала, к чему он это сказал, но, прикрывшись приятным на ощупь холстом, я прыснула от смеха. Пока сотрудник отеля рассыпался в извинениях и объяснял причину своего визита, я, упершись головой в плечо Дженнаро, откровенно рыдала и билась в конвульсиях. Это было настолько заразительно, что синьор Инганнаморте последовал моему примеру, особенно когда я предложила ему часть картины.
– Мадемуазель, просто придвиньтесь ко мне. Не вздумайте разорвать холст, – попросил он сквозь смех.
– Вам так дорога лапка голубя?
Если хладнокровный синьор Инганнаморте когда-нибудь и плакал в этой жизни, то это было при мне и от неконтролируемого хохота. Если бы тогда я понимала всю пикантность и тонкость ситуации, из «Reid’s» меня явно выносили бы на носилках. Но, к счастью, открытие ожидало меня впереди, иначе я бы точно попала в лист лауреатов Дарвина благодаря смерти от смеха. Взяв себя в руки, Дженнаро обратился к окончательно растерявшемуся рецепционисту:
– Синьор, простите за шум. У нас действительно все в порядке. Мы писали письмо, и стол неожиданно рухнул.
– Синьор Инганнаморте… Вы же наш постоянный гость. Больше чем гость. Мы переживали, вдруг что-то случилось. Мне очень неловко. Приношу свои извинения. Наши клиенты забеспокоились из-за шума в лифте. Там сорвалась афиша с завтраком. А затем этот звук в ваших апартаментах…
– Все в порядке. Что касается стола, я завтра поговорю с Джоаной. Я его куплю, отреставрирую и в лучшем виде подарю отелю. Афишу в лифте я тоже куплю. Но не отреставрирую. При всем уважении к «Reid’s», изображенный на ней круассан напоминает увядающую мужскую эрекцию.
На этот раз не выдержал даже сотрудник отеля. Попросив прощения за вторжение, он громко рассмеялся и прежде, чем проститься, сказал:
– Простите за дерзость, синьор Инганнаморте… Но у меня были такие же ассоциации с этой рекламой для завтрака.
Услышав звук закрывшейся двери, Дженнаро бережно забрал у меня картину и сквозь смех произнес:
– Это самая дорогостоящая ночь в моей жизни.
– И моя, – подтвердила я, не до конца понимая, что он имел в виду.
