Не успев договорить, я почувствовала, как взлетаю в воздух, потому что сильные португальско-итальянские руки нырнули под платье, скользнули между моих ног и без особого трепета обхватили бедра.
– Вы с ума сошли? Мы же рухнем к черту… – застонала я то ли от удовольствия, то ли от страха, а скорее – от всего вместе. – Пожалуйста, отпустите меня…
– Сожалею, но не могу. Я и так долго терпел.
Смеясь, Дженнаро прижал меня к висевшему на стене лифта зеркалу.
– Зеркало… Зеркало сейчас упадет…
Лифт раскачивался, постанывал и умолял о пощаде в то время, как голос Фрэнка Синатры вырывался из динамиков, напевая «fly me to the moon, let me play among the stars, let me see what spring is like on a Jupiter and Mars, in other words, hold my hand, in other words, baby, kiss me…»[98]
«Ну и пусть падает… Не самый плохой вариант – умереть в полете под Фрэнка Синатру, обхватив ногами сумасшедшего красавца в черном смокинге».
Если зеркалу удалось выстоять перед парочкой психов, перекатывающихся от стены к стене в держащемся лишь на одном благословении лифте, то демонстрирующая все прелести завтрака open air афиша с грохотом обрушилась на пол, когда мы, смеясь и задыхаясь, выкатывались в коридор.
– Не ударились? – спросил он.
– Плевать… все равно завтра буду вся в синяках… На вас это платье действует, как красное полотно на быка… – прерывисто произнесла я, на ходу разделываясь с пуговицами на его рубашке.
– Не платье, а вы в этом платье…
Не отрываясь от моих губ и поддерживая меня одной рукой, Дженнаро на ощупь вставлял в замок карточный ключ.
Ввалившись в номер и даже не удосужившись прикрыть за собой дверь, мы пролетели десять-пятнадцать метров в поисках любого горизонтально расположенного предмета. Оказавшись на столе-секретере, я покорно подняла руки вверх, простившись с сильно помятым платьем. Смокинг улетел на луну, подыгрывая словам из песни Синатры. Примерно туда же отправились мои туфли, которые послужили препятствием для снятия тонкого кружевного шедевра от «Victoria’s secret». И в тот самый момент, когда я, закинув стройные ноги на невероятной красоты мужские плечи, лежала совершенно голая на старинном деревянном столе, в тот самый момент, когда губы синьора Инганнаморте путешествовали автостопом по нижней части моего живота, мне в голову пришла совершенно идиотская мысль.
– Синьор Инганнаморте… Дженнаро… я так не могу… – еле выговорила я, застонав от наслаждения.
– Какая своевременная новость, мадемуазель… Что «не могу»?
– Это же письменный стол… Бернарда Шоу… ооооу…
С Дженнаро слетели остатки одежды, приятно меня удивив и прервав мою трогательную речь.
– И что?
Он склонился надо мной, подложив ладони под мой позвоночник. Стол пронзительно заскрипел.
– А что… Что если он наложит на меня писательское проклятье?
– Мадемуазель…
Его искренний смех еще больше раскачал стол, который почти вплотную приблизился к стене.
– И мои книги не будут продаваться… они ведь и так не очень-то продаются…
Я начинала вздрагивать от заразительного хохота.
– Я поддержу вас материально, обещаю. Только прекратите меня смешить…
У него начиналась настоящая истерика.
– Вы не подумайте… я не суеверна… Но на всякий случай: вы не хотите стать моим литературным менеджером в Европе?
Мы хохотали на весь отель, а стол Бернарда скрипел, как зубы неврастеника по ночам. Этому бесценному предмету антиквариата пришлось совсем худо, когда мы наконец угомонились и вспомнили, ради чего, собственно, здесь собрались. Стол затрещал и задвигался в правильном ритме, каждые пару секунд ударяясь о стену под вырывающиеся из груди стоны. Не знаю, сколько точечных мощных ударов он выдержал, но перед тем как завопить «ооооооойооооооооо!!», которое так нравилось синьору Инганнаморте, я почему-то подумала о том, что Бернард Шоу прибыл на Мадейру девяносто два года назад. Этот достоверный факт свидетельствовал о том, что столу тоже было не меньше сотни годочков. Когда одна из ножек смачно хрустнула и надломилась, Дженнаро в очередной раз вошел в меня, а антиквариат – в стену. Мое заводное «ойоооооооо!!» было вызвано не только оргазмом во время свободного падения, но и разлетающимися по номеру деревянными ящиками. Первые несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, пытаясь оправиться от шока. Хотя из нас двоих шок испытывала лишь я, потому что синьор Инганнаморте изучал меня с нескрываемым любопытством.
– Как же мне нравится это «ойооооооооооо!!»… Мадемуазель… Вы были на высоте… – Дженнаро заливался от смеха.
– Мы были на высоте… Теперь мы зависли под углом в останках стола… Сэр Джордж Бернард точно меня проклянет… и я никогда не получу Нобелевскую премию…
– Зато какой удобный угол…
– Я вас умоляю… не шевелитесь… Вы что делаете? И правда, удобный угол… Если последняя ножка не выдержит, я сломаю позвоночник… Пожалуйста, не смейтесь… Она хрустит…
– Мадемуазель…
– Что? – прошептала я, затаив дыхание.
– Держитесь.
