Вот треугольник в моей палате. Он сделан из белого пластика, и если крепко вцепиться в него пальцами, я встану и смогу двигаться без посторонней помощи. Вот кнопка вызова милых немецких санитаров, но я ее ненавижу, поэтому пользуюсь ею в случаях крайней необходимости. Зато ее по достоинству оценил украинский министр из соседней палаты. Мы оба – частные пациенты, но меня любят и приносят мне детское клубничное молоко, когда я ничего не ем, а его тихо презирают, потому что он без конца жмет на красную кнопку, чтобы ему подали часы за тридцатку и сообщили время. Ему лень вставать, тем более что палата стоит пятьсот евро в сутки. Почти хороший отель. Моей стране никогда не везло с министрами и президентами.
А вот человек со шрамом на лице из кафе «La Boheme» на Монмартре. На столике стоит запотевший винный бокал и лежит свежая хрустящая газета. Вот француженка на бульваре Монпарнас. Она наклоняется, чтобы поднять книжку, которую уронила на выходе из метро. У нее волосы цвета пережаренных каштанов и темно-синяя лаковая сумка. Вот разноцветный воздушный шар, сотканный из живых цветов в дорогом сердцу «Wynn». Я снимаю туфли и прошу какую-то пару меня сфотографировать. И тем же вечером знакомлюсь с наркобароном и его многочисленной свитой. У наркобарона хитрые блестящие глаза и неплохое чувство юмора. Я вижу кораблик с рекламой мюзикла «Король Лев». Он медленно проплывает мимо меня, а я сижу на парапете и плачу навзрыд в шесть утра, встречая последний рассвет в родном Гамбурге. Ко мне подходит мой сосед и нежно целует в щеку. Его ждет такси, и через несколько часов он окажется в холодной Швеции. А вот музыкант Люк в лобби стокгольмского отеля. Он сидит в бордовом кресле и пишет какую-то песню. Вот парнишка-поэт с растрепанной шевелюрой: в руках он сжимает сильно погрызанный карандаш, посербывает вкуснейшее берлинское пиво и перечеркивает строчку за строчкой в старом, изрядно потрепанном блокноте.
Я вижу трамвайчик в Сан-Франциско и пробивающееся сквозь тучи солнце. Я знаю, что оно обязательно победит и прорвется, знаю, как приятно быть по-настоящему счастливой и не думать о завтрашнем дне, знаю, как здорово любить и забыть обо всех бедах мира. Вот пляж Палолем, Гоа и официант по имени Пинто, который приносит мне свежевыжатый ананасовый сок и с индийской непринужденностью демонстрирует свежую черно-белую татуировку. В небе летают пестрые тарелки фрисби, и воздух пахнет ленью и свободой. Вот мы сидим большой компанией на берегу океана. Напрочь забыв о времени суток, мы без конца смеемся и заказываем ром, небо над нами украшено звездами, а бродячие гоанские собаки спят у наших босых ног, по щиколотку зарытых в теплый, пропитанный солнечной лаской песок. Собаки видят сны, периодически подергиваются, просыпаются, ругаются и переворачивают наш стол, лишь преумножая постоянные взрывы искреннего и такого беззаботного смеха.
Я вижу небоскребы Нью-Йорка и свое зеркальное отражение. Я снова фотографирую и случайно продавливаю каблуком пакет с соусом карри, который какой-то идиот выбросил прямо на тротуаре. Я вижу огни и металлический блеск «Харлея», припаркованного возле одного из баров ночного Ки-Веста. Вижу запутанные стропы своего парашюта, открывшегося с большим опозданием и поддавшегося капризам ветра. Я падаю вниз и думаю о том, что настоящий полет прекрасен, как секс и любовь. Я вижу сингапурский храм, фонтаны из шоколада, легкие сари, мечети Стамбула, озера Норвегии и лаванду Прованса, вижу мягкого львенка на кровати в Хельсинки и графити на остатках Берлинской стены, вижу аттракцион с видом на бешеный Вегас, вижу Женеву и аэропорт Мадейры. Вижу ваше лицо. И огонь. Повсюду. И я так боюсь запомнить остров именно таким… И…
Почувствовав, что «ройс» заметно сбавил скорость и обороты, я замолчала, но все же не решалась возвращаться в реальность.
– Джулия, девочка, мы приехали, – донесся до меня голос Дженнаро.
Я открыла глаза и поняла, что это конец.
Украдена из Музея Современного Искусства в Париже в мае 2010 года.
: картина официально считается уничтоженной.
