– Мы ждем тебя в любое время. – Джоана обладала достаточным количеством мудрости и такта, чтобы прочувствовать ситуацию и мое состояние. – Джулия, это же апартаменты Бернарда Шоу… Прекрасный вид для писателя. Подумай об этом.
– Спасибо. Я все поняла.
– И еще. Если тебе понадобится билет на самолет…
– Джоана, спасибо. Я перезвоню тебе…
Слезы душили меня с такой яростью, что разговор пора было завершать.
Автоматически нажав на кнопку отбоя, я положила голову на колени. Я знала, что работа Джоаны заключалась в том, чтобы исполнять любые капризы лучших клиентов «Reid’s», но я даже примерно не догадывалась, с какой скоростью эти капризы могут разрушить чужую Вселенную. В данном случае мою. Какое-то время я молча смотрела на стену напротив не в силах разобраться, чего мне хочется больше: завыть, закричать, заплакать или попросту умереть. Последний вариант был самым надежным и подходящим – по крайней мере, я бы ничего не чувствовала. Или чувствовала. Мне кажется, что боль, которую я испытывала, не оставит в покое даже после остановки сердца. Что я там тебе говорила по поводу аппендицита? «Когда я подумала, что больше вас не увижу, мне показалось, что мне без наркоза вырезали аппендицит». Так я тебе говорила? «Мадемуазель, я очень постараюсь оставить его на месте, когда придет время прощаться». Слезы бесшумно стекали на красную футболку, падали на паркет. Десятки, сотни, тысячи слезинок. Они заливали лежащий в ногах телефон, колени, дырявые джинсы. Аппендицит, сказал, оставишь на месте? Нет, друг мой. Мне его только что вырезал неопытный хирург-самоучка, конченый, нанюхавшийся кокаина маньяк. Он наслаждался каждым надрезом, раздирающим воплем, каждой каплей показавшейся на свет крови. Но ему все было мало, мало, ничтожно мало. Поэтому он принялся за почки, печень, селезенку, легкие, оставив напоследок убитую горем душу… Сначала она молчала, не произносила ни звука… но наконец не выдержала… вздрогнула, пошатнулась, заплакала и умоляющим шепотом попросила: «Ne me quittes pas»[112]. Она обращалась к тебе, друг мой. Да-да, к тебе. Потому что только ты мог так филигранно ее воскресить, возвысить и изувечить. Не оставляй меня… Не оставляй наедине с солнцем, океаном и островом, который наполовину жив, а наполовину мертв. Почти, как я. Какая непревзойденная ирония… Какая точная сумма случайностей… Какой невыносимо печальный финал под названием «боль»… Но перед тем, как опустится занавес, на сцене обязательно появится пустота. Она отвесит мне тщательно отрепетированный поклон, и этой немой жестокости зааплодирует сам дьявол. У него на коленях сидит ненависть, в любой момент готовая меня поглотить. Но я ей не позволю, Дженнаро… Не позволю, потому что мне проще тебя простить, чем возненавидеть. Более того, я даже тебя понимаю. Понимаю, почему ты поступил именно так. Ты не хотел видеть того, что сейчас со мной происходит. Проще было ничего не сказать и исчезнуть.
Взяв в руки телефон, я вытерла его о джинсы и, сидя на полу, написала последнее сообщение: «Ne me quittes pas». Отправленный в никуда текст расплылся перед глазами, и я изо всех сил швырнула телефон, не задумываясь о его судьбе. Плач перерос в захлебнувшиеся стоны, один из которых был прерван звуком sms-сообщения. Еле поднявшись на дрожащих ногах, я подошла к дивану, собрав все свое мужество, чтобы посмотреть на экран. Это был Жорж. Он написал, что безумно рад, что аренду моей квартиры продлили еще на два месяца. Как раз до окончания визы. Милый Жорж, если бы ты только знал, насколько я сейчас далека от твоей радости.
Я осталась на острове. Первое время я занималась мазохизмом, пытаясь привыкнуть и приучить себя к боли. Много курила, периодически ночевала в «Reid’s», часами рассматривала картину с голубиной лапкой. Я представляла, как он меняет ее ранним утром после ночи, проведенной в музее, представляла, где он сейчас, в каком городе, в какой стране, что делает, чем занимается, каким воздухом дышит. Я специально приходила ужинать в «Cipriani», заказывала «детское» вино, сидела за тем же столиком над обрывом, общалась с Паоло и мысленно тонула в океане. Иногда я встречалась с Жоржем, Франгицией и Мигелем и получала наслаждение от жгучей боли, когда кто-нибудь из них произносил имя «Gennaro». Дженнаро. Дженнаро. Дженнаро… Он был во мне, он был повсюду, жил во всем, что я видела, слышала и о чем писала.
