— Я вызвал вас… — наконец начал он. — Да вы садитесь! — Горбатов боднул головой в сторону стула и, видимо, заметив свою неловкость, стал еще непроницаемее.
Тоня подошла к столу, подобрав влажную юбку, села на краешек стула и, не зная куда девать руки, положила их на край стола, затем, подумав, что это не разрешается, быстро отдернула их и стала теребить кончик шарфика, спадающего на ее высокую грудь.
Горбатов по-своему истолковал эти движения красивой девушки, покраснел и, досадуя на это, еще больше смутился. Очевидно, подражая кому-то, он сказал строго и раздельно:
— Ваше имя, отчество, фамилия?
— Антонина Петровна Соснина, — с чувством досады ответила Тоня.
— Возраст?
— Двадцать лет.
— Пол? — машинально спросил Горбатов и, снова краснея, скороговоркой добавил: — Местожительство? Кем работаете?
Тоня откровенно улыбнулась и ответила на все вопросы:
— Женский. Деревня Пни, Застоинского сельского Совета. Учительница. — Она видела, как карие глаза следователя блеснули мальчишеским озорством.
— Ничего не поделаешь. Форма. Вы знаете, зачем вызваны? — просто спросил он.
— Нет, — ответила Тоня, хотя знала.
И Горбатов также знал, что она говорит неправду, и, снова заподозрив ее в заигрывании, на мгновение растерялся.
— Вы приглашены, — после короткой паузы начал он сухо, — по делу о поджоге сена в селе Застойном. В качестве свидетеля. Вы должны говорить только правду.
Горбатов взял лежащую сбоку книжку, распухшую от закладок, раскрыл ее и торопливо прочитал статью закона об ответственности за свидетельские показания. Тоня слушала рассеянно. Она думала о том, что спросит у нее следователь и что должна будет она ему ответить. Все осложняла смерть Вадима. Нет! В этом она не виновата. И о сене она ничего не знает. Однако смутная тревога вдруг закралась в Тонино сердце. И когда начался допрос, эта тревога все время мешала ей говорить.
Вопросы были простые. Но Тоне стоило большого труда ответить на них. Казалось, их простота таит в себе неуловимое коварство.
Да, капустник был в школе. У Шарапова, конечно. Нет. С ним она знакома просто по работе. Был Клягин. Избач. Усков! Какой Усков? Нет. Об этом она ничего не знает. Клягин Егор. Был он с Кроходумовой. Кроходумова — счетовод колхоза. Да, Клягин уходил с Кроходумовой. Они принесли вина. С ними пришел продавец Петька Барсук. Петр Салазкин! Какой Салазкин? Простите, она не знала, что Барсук — это уличная кличка. Но его все так зовут. Когда загорелось? Этого Тоня не знает. Видела что-то вроде зарева, но в ту ночь было северное сияние, и она, да, вероятно, и все участники капустника не обратили на зарево внимания.
Тоня отвечала, боясь посмотреть Горбатову в глаза. Теперь краснела она, и ей казалось, что, видя это, тот не верит ни одному ее слову.
Но Горбатов даже не смотрел на нее, он записывал ответы.
— А как, Вадим Шарапов активный был человек? Выступал на собраниях? — спросил Горбатов.
— Нет.
— Участвовал в хлебозаготовках? В организации колхоза?
— Нет.
— Так чем же и чью ненависть мог он вызвать?
Тоня молчала.
— А-а?! — строго повторил свой вопрос Горбатов.
— Не знаю… — пролепетала Тоня.
Дальше она отвечала совершенно машинально. Наконец ей показалось, что разговор закончен, и она встала.
— Простите. Еще не все, — сказал Горбатов. — Вы давно знакомы с Константином Гонцовым?
Тоня покачнулась и села. Только теперь она поняла, что все время ждала и боялась этого вопроса. Жгучая краска залила ее лицо, шею.
— Давно…
— Точнее?
— Я встречалась с ним в городе. Как со всеми знакомыми ребятами. — Краска медленно сходила с Тониного лица. Она осуждала себя за трусость.
— Я совсем не допускаю мысли, что вы встречались с ним как-то иначе, чем со всеми, — холодно сказал Горбатов. — Но вы знали, кто он?
— Я знала, что он ученик лесохимической школы. Комсомолец.
Слово комсомолец Тоня произнесла твердо и с вызовом посмотрела на Горбатова.
— А то, что он кулак, сын кулака, вы не знали? — Глаза Горбатова сузились и стали почти черными.
— Нет… Тогда нет…
— А теперь?
Тоня ответила еле слышно:
— Да…
— Ну и вам, конечно, известно, что, бросив беременную жену, он исчез в ту же ночь, когда сбежал из Застойного его папаша — кулак Василий Гонцов?
— Беременную?.. Бежал?.. Я этого не знала…
Горбатов некоторое время сидел молча.
— В каком году вы познакомились с Гонцовым?
— В двадцать восьмом.
— Где чаще всего встречались?
— В доме врача Леватова. Он знакомый моего отца. Они учились вместе.
— Леватова? — Горбатов приподнял одну бровь, припоминая. Затем быстро открыл стол и, торопливо перелистав какие-то бумаги, положил перед Тоней небольшой листок с протертым крестообразным сгибом.
— Вам не знаком этот почерк?
Тоня бегло окинула листок.
— Нет.
— А вы не спешите с ответом. Посмотрите внимательно. Прочтите. Это не почерк врача Леватова?
Леватов преподавал в школе, где училась Тоня, педологию, и Тоня не могла не знать его каллиграфически аккуратного почерка. Сомнений не могло быть. Это была записка Леватова. Но что он писал? У Тони потемнело в глазах. Не может быть!..
