У него слегка подергивался левый ус.
Антипа спокойно, будто зашел он к соседу в гости, после обычного приветствия сел на лавку и попросил:
— Напоила бы ты меня, Пелагея Фроловна.
— Водичка только, — зачерпнув из тренога ковшом, неприязненно отозвалась Пелагея, — не разводим нынче квас-то.
Принимая ковш, Антипа добродушно сказал:
— Водичка — гусиный квасок! Нашему брату скуснее его нет. А вот у Власа два кваса — один, как вода, другой — пожиже. Первый сам пьет, другой гостям подает.
Миша Фролов прыснул в кулак.
Наступило неловкое молчание. Степан закурил, но тут же бросил цигарку и придавил ее ногой.
— Ну что ж, смотрите! Мать, дай-ка ключи.
— Какие?
— От амбара.
У Пелагеи похолодели руки.
— Не дам.
Степан встал и пошарил в печурке. На сыромятном ремешке звякнули ключи.
— Нате. Право имеете — открывайте, — протянул он их почему-то Авдотье. Может, он руководствовался мыслью, что она, как женщина, меньше других имеет на это право.
— И откроем… — Черные глаза Дуни Сыроваровой блеснули задором. — Айдате.
Из амбара дохнуло мышиными запахами, мучной и хлебной пылью, сухим березовым листом.
На жердях вдоль закромов висели веники. По одну сторону был ссыпан овес, по другую — пшеница.
— Все? — спросил Антипа, заглядывая в сусеки.
— Все.
Антипа достал горстку пшеницы и кинул ее на язык. Несколько зерен запуталось в бороде.
— Доброе зерно…
И опять показалось: Антипа пришел к Степану не за тем, чтоб описать хлеб, а покалякать, о том, о сем.
«Не себе ведь он. Государству, — подумал Степан. — А почему я жалею? Жизни не жалел на фронте, а здесь?..».
— Сколько пшеницы-то? — спросил Миша.
— Пятьдесят пудовок.
Члены комиссии молчали, и ему показалось — не верят. Неожиданно для себя Степан заявил:
— Пишите: десять пудов. Сдам.
У амбара, как по покойнику, заголосила Пелагея.
Степана на мгновение охватило гордое сознание самопожертвования, и, стараясь не думать о том, что почти еще столько же хлеба лежит у него в погребушке, в ларе, он, сам веря своей искренности, сказал:
— Больше не могу. Все тут.
Но, когда члены комиссии скрылись за воротами, Степан, ощущая душевную опустошенность, зло набросился на Пелагею:
— Не визжи. Без тебя тошно!
Радости не было. Было стыдно.
А когда узнал, что на требование комиссии дать ключи Гонцов ответил отказом, обида и ненависть к Волкушку, как тисками, сдавили сердце.
А Пелагея ехидно зудила:
— Испужался. Нате. Все возьмите. Добрые люди законы-то знают. Василий Стархыч вон как пужнул их. На порог, говорит, не пущу. Потому, у меня сын тоже по научной линии.
Она огорченно вздыхала при одной только мысли, что вот какого жениха упускает Стянька.
Василий Гонцов шел по вызову в сельсовет. Под ногами хрустела мерзлая трава. Озеро качалось, словно налитое ртутью. За сосны опускалось большое холодное солнце.
Василий Гонцов не предвидел, что, после того как он не пустил комиссию в амбар, дело обернется плохо. Костя, на которого он рассчитывал, приезжал редко, был неразговорчив. А комиссия вызывала каждый вечер, и кто его знает, когда это кончится.
Члены комиссии говорили спокойно, убеждали. Дуня Сыроварова, избранная недавно секретарем комсомольской ячейки, говорила:
— Вот что, гражданин Гонцов (она так и сказала: «гражданин Гонцов» — и это особенно поразило Василия), мы, комиссия, предлагаем…
Слово «предлагаем» Дуня подчеркнула, и Василий насторожился.
— Мы, комиссия, предлагаем тебе сдать излишки хлеба государству. Мы объясняли тебе и на собрании, чем это вызвано. Ты должен понять. Мы у тебя в амбаре не были, не потому, что прав не имеем, а потому, что и без этого знаем — хлеб у тебя есть. Но ты ждешь цен.
«Ишь ты, как по книге читает», — думал Василий, будто впервые рассматривая Сыроварову. Прикидываясь простачком, он качал головой, как бы сочувствуя и соглашаясь.
— Верно, Авдотья Никитишна. Так, кажется, тебя по батюшке? Хлеб всем нужен. Без хлеба как? Без хлеба жить нельзя. Мышь, скажем, — и та припасает. У которой, хвати, с пуд в норе натаскано. А мне вот до нови не хватит. Вы вот по насеву смотрите, а чего намолотил? Сами же говорите: не видели.
— Жалко… — мрачно сказал Миша Фролов.
— Правов, стало быть, таких нет, Михаил Егорович, — сказал Гонцов таким тоном, точно он сам очень сожалел, что у комиссии нет этих прав. — Закон такой. Значит, не можете.
Худое Мишино лицо покрылось густым румянцем. Коварный недуг еще больше подсушил его тело, заострил плечи. После отъезда Вани, разрыв с которым он переживал тяжело, Миша работал на покосе Гонцова. Болезнь обострилась. Он стал раздражительным и резким. Постоянно кричал на сестер, особенно на шуструю Малютку, любимицу Сыроваровой, грубил отцу и только перед матерью робел. Упорно молчал он, выслушивая ее жалобы на то, что вот того нет и этого нет, что он от работы отбился с разными там комиссиями, что нечего ему на дядю Антипу смотреть — тот смолоду непутевый… Все это выслушивал Миша… а вечером снова приходил в комиссию.
Не давая себе отчета в том, почему именно слова о законе так задели его, Миша вскочил и, размахивая руками, крикнул:
