Был под угрозой срыва и спектакль. Задерживалось оборудование сцены, срывались репетиции — ведь их проводили лишь тогда, когда освобождались члены комиссии, то есть за полночь. Алеша был режиссером. Ребята серьезно выслушивали его замечания. Он видел, что спектакль получается. Особенно радовала его игра Фроси Уйтик.
Генеральную репетицию с пятого перенесли на шестое. Закончилась она после вторых петухов. Разошлись не сразу. Долго еще шли разговоры: напоминания, советы, сомнения, наказы, споры. Алеша уже несколько раз подкручивал фитилек пятилинейной лампочки. Пламя чуть приподнималось, озаряя усталые, но довольные лица, и снова быстро оседало. Из углов наплывала темнота, стирая тени, скрадывая очертания предметов.
— Ну, спать! — наконец скомандовал Алеша.
Когда вышли на улицу, кругом было бело. Несколько часов подряд падал первый обильный снег. Большие мохнатые снежинки в косом полете неслись одна за другой. Снежная пелена скрыла дома, озеро, бор, и только голые ветви клубного садика смутно выступали из темноты.
— Зима! — вырвалось у Фроси Уйтик, и она, запрокинув голову, протянула вперед ладошки. Снежинки ложились на лицо, на руки и медленно исчезали, оставляя после себя приятный холодок. Не опуская рук, улыбаясь, Фрося первая сбежала с крыльца, слепила снежный ком и пустила его наугад.
Началась веселая возня. Крики, хохот, визг разнеслись по улицам Застойного. Снежки полетели в разные стороны.
Петька Барсук рассчитанными ударами слал один снежный ком за другим в суетившихся без толку девчат. Больше всего доставалось Дуне Сыроваровой. Она закрылась руками и все не могла захватить снегу.
— Это не по правилу, — кричала она.
— А вот тебе правило! Вот тебе правило! — в упоении твердил Петька, не замечая, что к нему крадется Фрося. И только он хотел послать очередной снежок, только открыл рот, чтобы крикнуть: «Вот тебе правило!», как Фрося бросила ему в разгоряченное лицо целые пригоршни снега. Петька, ослепленный, замигал.
— Не по закону! — заорал он. Но на него, как ласточки на ястреба, налетели девчата и повалили в снег.
— Законник!
— А-а-а!
— Куча мала-а-а!
— Ой, ногу, ногу, черти!
— Охолони его снежком!
— За ворот!
— Больно!..
— Пусти…
— Ма-а-монька-а-а!
— Ха-ха-ха!
В куче теперь барахтались все.
Разгоряченный Алеша, близко-близко увидев веселые Дунины глаза, прошептал:
— Дуня!
Она, улыбаясь, что-то хотела сказать, но в это время снегом залепило глаза. Когда Алеша открыл их, Дуни рядом уже не было. Снежная битва разгорелась с новой силой.
Продолжая игру, и Алеша и Дуня понимали, что в тот короткий миг, когда они смотрели друг другу в глаза, родилось неожиданное, сильное чувство близости и что никогда им не было так хорошо и свободно…
…Вот и наступил праздник двенадцатой годовщины Великой Октябрьской революции. Утром была демонстрация.
Ходили по улицам, белым, как полотенце. Снег, выпавший за ночь, слепил глаза. Шли нестройно. Смеялись. Пели.
запевали приехавшие леспромовцы. А застоинские комсомольцы выводили:
Вадим Шарапов запевал, а его ученики подхватывали вразнобой тоненькими голосами:
В морозном воздухе, как колокольчики, звенели детские голоса:
В темных окнах пялились простоволосые бабы.
У калиток стояли мужики, пряча улыбку в прокуренные бороды.
— Айда, мужички, присоединяйся! — приглашал Алеша Янов.
Ему отвечали:
— Молодым — забава, а нам посмотреть…
Никита Сыроваров, постукивая батожком, выставил клочковатую бороду:
— Я вот стар, а душа молода! Пускай посмотрят, кому любопытно.
Василий Гонцов покосился и подтолкнул Антипу-коновала в бок:
— Старик-то егозится… Ха! Нельзя иначе, дочь на ваканции.
Антипа взглянул на него, потрогал шапку и… присоединился к демонстрантам.
Днем в клубе, украшенном сосновыми ветками, открыли торжественное заседание. Алеша Янов, опершись руками на красный стол, долго говорил о достижениях промышленности, о нарастающей коллективизации, о налете китайских белобандитов и о стойкости красных бойцов. Потом выступил уполномоченный рика из Таловки.
Вадим Шарапов вышел из клуба.
Стараясь вернуть праздничное настроение, он тихонько запел:
Но что-то мешало ему. Песня показалась глупой и смешной.
Первое время, когда Вадим Шарапов приехал в Застойное, все здесь казалось ему необычным, интересным — леса, озеро, село с густыми садочками и обомшелой церковью. Нравились ему и люди: унылый Цапуля, смешной Фадя Уйтик, веселый и добрый Алеша Янов.
— Вот кстати! Таких людей ждем! — встретил его Алеша. — У нас боевая работа, хлебозаготовки скоро начнутся… Комсомолец?
