— Верно, в точку! — замахал кулаками Фадя. — Власть наша. На-ашша!
— Мысля у них такая — всех в одно. Робить чтоб всем, а у котла по выбору, — у кого руки долги. Я с тобой, Фадя, говорил. Тебе выходов других нет… Эх, да что! Я всегда тебе, Фадя, помогу. Слышишь?
Когда шум утих, Василий пояснил, что артель — такую, о каких пишут в газетах, — он организует сам, но хлеб не отдаст ни за что.
— Хлебу мера, слову вера, деньгам счет. Ха! Там еще что будет, а мы не пропадем…
Он взял Фадю за плечо и потряс:
— Не прро-опадем!
— Не пропадем, — выкрикнул Фадя, пытаясь поймать его руку.
В это время Вадим Шарапов бродил по улицам Застойного. Костя и Леонид Кокосов обогнали его на озере. Беркут летел без ума, за санками столбом гналась метелица.
Влажной горячей струей Беркут дохнул Вадиму в лицо и, кося лунным осколком в глазу, проскакал мимо. Вадим скатился в снег. Из санок донеслось:
— Я с ней в прошлом году в городе…
Снегом тут же замело следы, и уже нельзя было сказать, проехал тут кто или нет. До самого Застойного беспокоили Вадима нечаянно услышанные слова. Он почему-то сразу догадался, что сказаны они были о Сосниной. Он вспомнил, как изменилось лицо Тони при упоминании Гонцова… «Они знакомы с Костей! Но почему она не сказала об этом?» — думал Шарапов.
Домой не хотелось, и Вадим решил зайти к Василию.
Открыл ему сам хозяин.
— А, товарищ Шарапов! Милости просим!
На столе, фыркая и клубя паром, блестел самовар. В его граненых боках уродливо отражались лица Кокосова и Фади. Они были красны и влажны.
Вадима встретили шумно:
— Вадиму Михалычу…
— Вот это дело!
На Шарапова пахнуло запахом еды. Он поздоровался со всеми за руку. Леонид подвинулся, чтобы освободить ему место. Прямо перед Вадимом на большом блюде лежали куски пирога. Из них текло сало, как стеарин, застывало на захватанных краях блюда. Скатерть была залита чаем, вином. Жирные пятна растирали локтями.
Из горенки вышел Костя, подал руку и произнес:
— Константин Гонцов.
Василий той порой уже подхватил на вилку кусок пирога, шлепнул на тарелку.
— Закуси! — и забулькал в чашку из бутылки.
Вадим не ел с утра. Он с жадностью принялся за еду. Василий к самому носу сунул чашку с водкой.
— Я не пью, — сказал Вадим.
— Валяй! — подмигнул Леонид. — Что ты, как баба…
— Хозяин с хлебом-солью, а ты с брюхом величаешься, — с пьяным смешком добавил Фадя.
Костя, раскуривая папироску, преувеличенно вежливо сказал:
— Папаша, если человек не желает… Понятно? Но все же, — он повернулся к Вадиму и бросил через плечо спичку, — Вадим Михайлович, выпейте! Пожалуйста. От меня.
Он налил себе и поднял рюмку.
— Давайте! Со мной за культуру.
Вино обожгло, будто Вадим проглотил тлеющий уголек.
— Вот так! — ободряюще похлопал его по плечу Василий и кинул на тарелку еще кусок пирога. — Это я уважаю. Люди свои, не стесняйся.
И Вадиму уже показалось, что стесняться действительно не к чему. Ему понравились эта расточительная доброта хозяина и неожиданная любезность Кости.
«Ну, что? Может быть, знакомы. Встречались в городе. Что из этого?» — успокаивал себя Вадим.
Завязался разговор.
— Я уже говорил вам, — как бы между прочим, сказал Василий, — паек у вас маловат… Кто робил да потел, тот далеко улетел, а кто не робит, не потет — того кормит комитет. Ха-ха. Так, что ли?
Вадим с горечью припомнил, как ворчала утром Анисья. Паек, действительно, был мал. Несколько раз говорил Вадим Цапуле, что работать при таком снабжении он не может, но тот отделывался одними обещаниями, а заговорить с Яновым Шарапов почему-то стеснялся. Алеша тоже получал только восемь килограммов. Вадим нарочно справлялся об этом в ведомости у Семена Шабалина.
Видя растерянность гостя, Василий снова, как бы невзначай, сказал:
— Я вот навешал Анисье. Сторожихе уж ясно, паек какой. Ну, и навешал. Бедноте советская власть помогать велит.
Он видел, как жадно глотает Вадим сочные куски пирога.
— Заготовки я, можно сказать, выполнил. Там придумали еще какой-то «встречный». Оно, правда, если с дороги свернуть, можно и не встретиться… Вы, Вадим Михайлович, не знаете, как в комиссии?
Вадим поперхнулся.
— Я не работаю в комиссии…
— А-а!..
Василий, казалось, жалел, что Вадим не работает в комиссии.
Вадим положил вилку и неожиданно спросил:
— А вы, Василий Аристархович, не можете продать мне немного хлеба?
— Хлеба? — Гонцов задумался. — Вот уж не знаю… Право, не знаю. Немного разве, по знакомству.
Вадим, хотел взять свои слова назад, но Гонцов решительно сказал:
— Что ж, можно навешать. Ха! Только молчок, Вадим Михайлович!
Шарапову стало стыдно. Он пробормотал:
— Я никому не скажу. Это же не мое дело. Это дело заготовительной комиссии. Я только учитель. Техническое лицо.
— О чем говорить, — поднимая бутылку, перебил его Гонцов. — Люди свои. Я ведь и возьму недорого.
Он опять забулькал из бутылки. Вадим, не отказываясь, принял чашку, выпил. Хотел сказать Косте что-то такое, что приподняло бы его в глазах молодого хозяина, но того уже не было в комнате.
Застойное готовилось к престольному празднику — Николину дню. Вином запасались все.
