О себе Ваня почти ничего не писал, за исключением того, что он жив и здоров, как бык. Письма скорее походили на производственные сводки. Он называл машины, какие у них работают, сообщал, сколько они вынимают грунта. Называл имена лучших ударников и рационализаторов. Дальше шли приветы: Мише Фролову, Антипе, Алеше, Степану… имя Стяньки не упоминалось, как, впрочем, и другие женские имена. И Стянька не знала, приятно ей или обидно.
Материнское же сердце Орины чуяло, что сыну — неспокойно. О чувстве его к Стяньке она догадалась давно. Лучшей жены для сына она не желала, но видела, что Стянька чуждается его. Ее признание в тот вечер все объяснило тетке Орине.
По мере того, как девушка все больше привязывалась к ней, затаенная надежда Орины оживала.
Оставаясь одна, она говорила:
— Эта, коли по-настоящему полюбит, — на всю жизнь… Господи! Свел бы ты их! Умерла бы я спокойно.
А Стянька входила в круг прежней жизни. Она стала если не активной, то аккуратной комсомолкой. Не пропускала комсомольских собраний. Стала брать из библиотеки книги, чтоб читать вслух Орине, что та очень любила. Алеша одно время предлагал даже Стяньке роль в пьесе, но она отказалась. Ее пугала мысль показаться на сцене перед «всем народом». Мысли ее иногда возвращались к Косте, но отчаяния, какое охватило ее тогда, на вырубке, она в себе не ощущала.
— Уладится… — отмахивалась она от таких мыслей, не давая себе труда додумать, как это все может уладиться.
В Октябрьскую годовщину, встретив на демонстрации вздымщика Митеньку, она очень обрадовалась.
— Митенька! — невольно вырвалось у нее.
— Здорово! — улыбаясь всем лицом, ответил Митенька.
— «Бестолковая»!.. — Они весело засмеялись. Все время, пока длилась демонстрация, они продолжали вспоминать совместную работу на участке.
— Ну, а теперь ты как живешь? Чего делаешь? — спрашивал Митенька.
— Чего? Живу, — уклончиво ответила Стянька.
— Взамуж не собираешься?
Митенька спросил так бесхитростно, так далек он был от мысли обидеть Стяньку, что девушка сама удивилась непринужденной легкости своего ответа:
— Жениха, Митенька, нет. Разве вот ты посватаешь?
— Боже избави…
Они снова непринужденно и так заразительно засмеялись, что обратили на себя внимание других. Стянька лукаво повела глазами:
— Гляди! Ты не хочешь, а народ живо женит тебя.
Вечером на спектакле они сидели рядом с Вадимом и Тоней.
— Кто это такие? — спросил во время перерыва Митенька.
— Учитель, Вадим Михайлович.
— А она?
— Тоже учительница. Из Пней. Не знаю, как зовут ее.
— А-а-а! — как-то многозначительно протянул Митенька и, пошмыгав носом, добавил: — Слыхали…
— Чего?
— Да про учительницу-то эту. Говорят, к ней техрук наш все ездит.
Стянька с нетерпением ждала возвращения Тони и, когда началось второе действие, смотрела не столько на сцену, сколько на нее.
«Так вот кто встал на моем пути», — думала Стянька. Горького жгучего чувства ревности она не ощутила, а только острое любопытство.
Стройная, красивая, непринужденно веселая Тоня Стяньке понравилась. «Вон она как с Вадимом-то Михайловичем дружно сидит. Видать, по городу знакомы», — решила Стянька и, радуясь этому, стала смотреть на сцену.
После спектакля Митенька напросился проводить ее.
В то время, как Вадим и Тоня сидели на лавочке, между Митенькой и Стянькой происходил следующий разговор.
— Видала, как жизнь-то поворачивается?
— Чего? — не поняла Стянька.
— Колхозы-то значит. В пьесе-то видала?
— Видала.
Стяньке уже было скучно с Митенькой, хотелось побыть одной.
— А у вас как насчет колхозов? Не слыхать?
— Не слыхать.
— А если бы организовывать стали, пошла бы?
— Я не хозяйка. Как тятя.
Некоторое время шли молча.
— Да-а, — протянул Митенька. — А я вот, наверно, домой подамся.
— Куда?
— В деревню! Чего так-то? Не вечно в леспроме жить.
— А в деревне — что?
— В колхоз вступлю. У меня отец уж записался. А потом… — Митенька немного подумал и решился: — Потом у меня там знакомая есть. Ты только не смейся. Я еще до леспрома гулял с ней. — Он заглянул Стяньке в глаза.
Стянька не смеялась. Она вся была какая-то размягченная, усталая.
— Ну… — неопределенно сказала она.
Митенька как будто только этого и ждал. Его курносое лицо стало одухотворенным, почти красивым.
— Галей звать, — мечтательно начал он. — Ну вот. Ждать обещала. Приеду — распишемся. Она тоже в колхозе. Эх, и заживем! Ведь я почему в леспром пошел… Первое — дело артельное, второе — хода другого не было. Хозяйство у нас худенькое. Изба да коровенка, лошади — и той нет. Ну и бились с «авось» на «небось». А места какие наши по Миассу привольные! Только ведь как говорят: очко — молочко, а перебор — водичка. Ну, а теперь — все общее. Какие у нас там луга заливные, а по реке черемуха! Как зацветет — дух захватывает.
Стянька не прерывала Митеньку. Ей припомнилась жизнь на Голубой Елани, вечера у костра, и будто снова веселый вздымщик перебирает грустные лады своей немудреной гармонии, и зовет и ведет ее его тоскливая песня далеко, далеко…
