Толстая, в заячьей шубе, Фитинья разносила новость по домам.
— Бабоньки, — захлебываясь, говорила она, — бесстыдство какое пошло! То ли бывало, когда мы в девках-то были? Отец раньше-то взял бы за косы, да ну-ка, мила дочь, милодорушка…
Вечером Дуня вскипятила щелоку и выскоблила ножом пятна на стене. Но на месте их выступили бурые, в колючих заусеницах, очертания. Тогда в отчаянии Дуня, сдирая руки в кровь, стала скоблить всю стену.
— Беленько тебе, — ехидно бросила Анисьина Вера, проходя мимо, — ишь чистотка, не хуже тетки Орины. Скобли! Старайся!..
Василий, стоя в калитке пригона, видел эту сцену и улыбался в бороду.
«Откомсомолила… Ха! Они думают, что Василий Гонцов кончился. Не-ет! Гонцовы-то спокон веков живут… Природа сильнее человека, — думал он злорадно. — Вот Овдошка, небось, не пошла Шимке окна вставлять, а себе до дыр избу проскоблит… У всякого своя короста зудится. Вот и попробуем жить колехтивно!».
Всю неделю Василий ходил по Застойному, с каждым встречным раскланивался и словоохотливо начинал:
— Жили по-дедовски, поживем по-советски. Действительно, взять хоть отца моего. Да, может, живи он колхозно — и не такой бы еще дом поставил!.. В воскресенье… запись начнется. Вот только Янов тормозит. Известно, он к мужскому труду не сгоден. Ему под каждым кустом волк ночует. А мы, мужики, друг у друга по оборкам в мыслях читаем. А тут еще, промежду протчим, неувязка… С Сыроваровой. Дело, может, подсудное. Как же! Такая, к примеру, неприятная вещь для коммуниста.
— Это будто Янов с ней спутался?
— Вот-вот… Убрать могут. Нехорошо, огласка. Тут у честной, можно сказать, вдовы окна бьют. А тут…
По вечерам Василий заходил в сельсовет. Садился у Цапули в кабинете и начинал:
— А вот я все думаю, товарищ Цапуля, об этом самом колхозе…
Пришел он и накануне собрания, в субботу, сел, как обычно, и вдруг, взяв Цапулю за пояс, тихонько потянул к себе:
— Похудел ты что-то… Право. С государственными-то делами… Велел бы бабе зайти, али парня послал вечерком. Пока не ссыпали весь хлеб, гребну тебе с пудик. От себя. Ей-богу, не в обиду! А так, к примеру, как мы теперь одна семья.
У Цапули урчало в животе. Он знал, что Гонцов слышит это, и робел. С горечью чувствовал он, что отказаться не сможет…
И Василий знал, что Цапуля непременно пошлет жену за обещанным хлебом.
— Я, главное, вот зачем… Как я первый иду в колхоз, так, к примеру, к тебе, как к власти. Опись у меня бы произвести — все, что я от себя вношу. Для порядку, чтоб недоразумениев каких не было.
— Ладно. С понятыми, что ль, надо?
— Ясно, Фадю возьмем — пролетарь, Петьку Барсука — все же от кооперации, комсомол…
В сумерки все трое — Цапуля, Фадя и Барсук — пришли во двор Василия. Началась опись. Посмотрели под широким темным навесом садилку, жатку и конную молотилку. У жатки оказались отнятыми грабли и весь режущий механизм, у молотилки не хватало большинства зубьев. А садилка была и вовсе разобрана. Приемник ее лежал на земле, забитый снегом.
Василий сметал рукавицами снег, поясняя:
— Барахло все, старье. Вот, к примеру, садилка… да я ею почти и не садил. Части растеряны… Одни ребра остались.
— Факт! — нетерпеливо подтвердил Фадя. — Пиши, Петро, негодным.
Затем осмотрели сани, две телеги, бороны, два плуга. Ходок и один плуг тоже записали негодными.
Прошли в пригон.
— У меня три коровы, — сообщил Гонцов. — Одну — сыну Косте, еще маленькому благословлена. Другую Катерине отдаю, жене. Одна моя. Пишите. Я по закону. Рабочих лошадей две — пишите…
Слово «пишите» Гонцов сопровождал безнадежным жестом.
Становилось совсем темно.
— Хлеба тоже сколь мне, сколь жене.
Хлеба в амбаре оказалось пудов двадцать. Зерно было охвостное — в нем, как дробинки, перекатывался куколь и, как тонкие черные жужелицы, овсюг.
— Все, — развел руками Гонцов.
Хлеба записали в его пай десять пудов.
Вечер, проведенный Стянькой у тетки Орины, оказался в ее жизни переломным. Ушла она домой обновленной. Она сама не могла бы объяснить, что с ней произошло. Не то, чтоб она поверила в возможность счастья без «него», не то, чтоб любовь ее стала меньше, ей просто стало как-то спокойнее.
«Как хорошо!» — думала она, любуясь на багряный закат, на серебряное убранство берез, и, чтоб задержаться на дворе, придумывала себе работу. Ей нравилось гонять по вечерам на водопой лошадей. Ванин Чалко, быстро привыкнув, клал свою сухую голову на Стянькино плечо, начинал щекотать ее лицо редкими жесткими волосинками, растущими на его пухлой, как старый гриб, нижней губе. Стянька добродушно шлепала его варежкой по влажным ноздрям и смеялась:
— Ну, ты уж и целоваться полез! Кавалер!
К тетке Орине она забегала почти каждый вечер. Помогала ей убирать избу. Старушка часто начала прихварывать.
Чтоб сделать приятное Орине, Стянька поджидала кольцевика, всеми силами души желая: «Хоть бы пришло письмо от Вани!».
— Тебе, Грохова, ничего нет… — говорил кольцевик, — собираются писать!
— А Орине Тимофеевой есть?
— Тимофеевой? Орине? Постой-ка. Есть, кажется.
Письмо было праздником.
Еще за порогом Стянька кричала:
— Тетка Орина! Письмо!..
