— На базар, — пошутил кто-то.
— Ого! Слышь. Говорил я? — повернулся Малушко. — По-моему вышло. Видали? Уплывет хлебушко. Как пить дать, уплывет.
Мирон мрачно потянулся к деревянной лопате.
— Ну-ка, не мешай! — Фрося толкнула его бедром, с трудом закидывая на весы тяжелый мешок. Мирон так и сел в рыхлый сугроб.
Раздался смех.
Мирон поднялся и зловеще спросил:
— Государству?
Ваня Тимофеев с карандашом за ухом и листком бумаги в руке, не поднимая головы от баланса, постукивая пальцем по ползунку, сказал:
— Семена учитываем. Сеять-то собираетесь?
— Нет. С нами не советовались. Кроме нас нашли севаков. Учетчи-и-ки-и! Спирька, айда!
— Наше вам.
— До свидания.
— Пишите, как доедете, — смеялись девчата.
Но Ване показалось подозрительным быстрое исчезновение Важенят. И, действительно, минут через пятнадцать к амбару явились все четыре брата и несколько баб.
— Вы чего? — выступила им навстречу Фрося. — Выкупаться в снежке захотелось? — пошутила она, но в глазах ее засветилась тревога.
— За хлебом, — коротко сказал Влас и толкнул Фросю в сугроб. — Без народа решали!.. Так вот мы по-своему повернем. Делить хлебушко по домам!
Девчата опешили. Быстро сообразив, Ваня прыгнул на предамбарье, захлопнул дверь и закрыл ее на замок.
— Ишь, хозяин какой! — Спиря большой выругался и, обходя весы, направился к Ване.
— Давай ключи.
Он протянул длинную руку с растопыренными пальцами, пытаясь схватить Ваню за пиджак, во внутреннем кармане которого лежал ключ. Могучее тело Вани напряглось. Он быстро метнул глазами по кругу и увидел, как присмирели девчата, как виновато и сердито глядит Фрося, как за плечами Важенят растет толпа баб… Спиридон ухватился за Ванин пиджак. Ваня широко развернулся и, не помня себя, ударил Спиридона, тот отскочил. Большой, неуклюжий, он стоял, размазывая рукой кровь по бороде и усам.
Перевалившись через низкий заборчик, Ваня быстро пошел в сельсовет.
— Что с тобой? — испуганно спросил Семен.
— А что?
— Побелел весь.
— Ничего. Дай-ка закурить.
Растерявшийся Семен сунул ему папиросу.
Ваня неумело затянулся, закашлялся. Бросил папиросу, прижал ее ногой и с ненавистью пригрозил:
— Пусть придут сюда, гады!
Собрание никто не созывал. Оно возникло стихийно, как наводнение.
…Пригрело солнце, под снегом родились резвые ручейки. Как бы играя, они бегут навстречу друг другу, сливаются. Пенясь, подпрыгивая и размывая землю, день и ночь звенит рожденный ими ручей, ручей впадает в поток, несущий щепки и мусор на широкий простор реки. Вода в реке поднимается, ломает лед, раздвигает берега… И вот уже тяжелый вал готов снести все на своем пути. Страшна бывает в это время вода, та самая вода, лепет которой радует наше сердце и которая освежает нас в знойный полдень… Но ее же взнузданная сила светит нам в ночи огнями Днепрогэса…
…Народу в клубе набилось битком. Неуклюжие широкие тени двигались по стенам и потолку, перегибались. Мужики чадили махоркой, и уже не видно было в дыму человеческих лиц. Ждали Батова. Спиря Малушко крутился среди баб.
— Миром ежели, бабоньки, всем миром! Всех не заарестуют. Тюрьма така не построена.
В уголке, прижатый к стене, Афоня Чирочек сокрушенно вздыхал:
— За мир святые мученики убиение хищными зверями принимали. Ох-хо-хо! Время пришло, значит.
Кто-то из молодежи поддразнил:
— Пришло, пришло…
Хохотали, ругались, говорили о домашних делах, о пустяках, о том, что вот убежала, дескать, а дома труба не закрыта, или вот оборвалась пуговица, пришить бы надо, да все некогда, но все чувствовали: сегодня должно случиться что-то такое жуткое и неизбежное, о чем лучше пока не говорить и не думать.
— Идут…
Толпа расступалась перед Андреем и моментально смыкалась за ним, так что идущим сзади Ване и Дуне Сыроваровой приходилось работать руками и плечами.
Василий Гонцов сидел за столом у окна. Его тонкие губы ехидно кривились.
«Под охраной! — покосился он на Ваню, видя, как тот ловко прокладывает себе дорогу за Батовым. — И та тут же! Опять к этому прицепилась…».
Андрей встал у стола, за которым сидели Цапуля и страшно возбужденный Семен Шабалин.
— Не можем мы это сделать, Василий Афанасьевич, не можем, — убеждал секретарь председателя. — Директива.
— Ладно, — отмахнулся Цапуля. — Вот товарищ уполномоченный сам скажет.
Батов, не зная, что он должен сказать, оглянулся кругом. Было, как в незнакомом лесу. Лица всех казались одинаковыми. Выпрямившись, сжав кулаки, он нерассчитанно громко сказал:
— Товарищи!
Толпа будто этого только и ждала:
— Серый тебе товарищ!
— Приехал… Кто тебя звал? Корми теперь тебя.
— Самим жрать нечего!
— Все общее, а почему хлеба не даешь?
— Вы с миром советовались? — кричал Спиря старший. — Вы севаков спросили? А? То-то! Вы тех собрали, кто не знает, на чем хлеб растет…
— На березах, поди, думают!
— Калачики висят!
— Ха-ха-ха!
Выскочила Шимка, оттолкнула Ваню, схватила Батова за рукав:
— Жрать нам надо а ли нет?
— Ключи взять у них надо. Семенной делить будем, — сказал Важенин Влас.
— Ясно! Придет сев, а хлебушка-то ау-у!
