Анисья, ругаясь, сложив щучкой руку, полезла в карман Андреевых брюк. Гимнастерка завернулась — все увидели красную кобуру браунинга.
Батов инстинктивно положил руку на кобуру.
— Осторожно, гражданочка! Осторожненько, — говорил он, силясь сдержать гнев и как бы шутя, но чувствовал, что шутка не получается. Все в нем клокотало.
И случилось то, чего боялся Андрей…
Анисья рванула кофту и взвизгнула:
— А, стрелять? На, стреляй! Стреляй!
В крайнем возбуждении она не замечала, что видно ее дряблое тело. Цапуля, шмыгнув носом, изумленно сказал:
— Вот так баба!
Фадя Уйтик, хватаясь за живот, перегнулся от смеха пополам, но тут же перестал смеяться и закричал:
— Комедия! Что на самом деле? Вот я — пролетарь! Я, может, на чужой работе килу нажил… А нам револьвером тычут. А? Как это понять?
Хохот заглушил его слова:
— От выпивки у тебя кила-то!
— А што? Пил и пить буду. Трудящему человеку — один конец.
— Сгоришь!
Кричали уже все. Василий Гонцов дернул Фадю за шубенку и зашипел:
— Эх ты, дурак! Молчал бы уж, коли бог смекалкой обидел!
Рядом о Батовым встала Сыроварова:
— Товарищи!
Шаль ее сползла с головы, лицо в рамке черных волос побелело, как у мертвой.
— Еще товарищ один нашелся…
— Товарищ в юбке.
— Го-го-го!
Андрею казалось, что толпа вот-вот бросится на Сыроварову. И, ощутив в себе силу решимости, которая приходит в последние минуты, Андрей положил отяжелевшую руку на браунинг. Он твердо знал, что размозжит голову первому, кто осмелится броситься на секретаря комсомольской ячейки.
Батов взглянул на Цапулю, но у того от страха стучали зубы.
Дуня с неожиданной силой ударила по столу. Огонь в лампе подпрыгнул. Все замолчали.
— Мы знаем, чьи это шутки, — начала Сыроварова. — Мы указывали вам на это, Янов указывал. Кулачье развалило все, теперь — гляди, дескать…
Василий Гонцов не выдержал:
— Заткните ей глотку! — метнулся он к Уйтику. — Ворота мазаны, а туда же, миром вертеть…
— Ты девку не трожь! — угрожающе приподнялся Антипа.
Опять закричали все.
— Про дело сошлись говорить…
— Он дело-то и завел…
— Лодырей не накормишь!
Колька Базанов закричал:
— Слышь ты, Василий! Знай край, да не падай. Знаем, кто мазал…
Он перевел взгляд на Сыроварову. Лицо Дуни было мокро от слез.
Пересилив себя, она снова крикнула:
— Товарищи!
И снова все смолкли.
— Не хватает хлеба? — продолжала Сыроварова после паузы. — Что ж из-за этого коммуну разваливать? Так, что ли? Тут кулачье пустило слух, что хлеб в колхозе перевешают и увезут. Враки!.. Но хлеба мало… Этого никто не скрывает. А почему мало? Потому что хозяйственник Гонцов, — Дуня посмотрела в сторону Василия, и тот невольно поежился, — выдавал хлеб кому попало, без нормы.
— Такое распоряжение от хозяев было, — выкрикнул Василий.
— Помолчи! — одернули его.
Сыроварова продолжала:
— Мы — хозяева! Все коммунары!
Пронесся гул одобрения.
— Вот и давайте поговорим. Надо хлеб учесть?
— Ясно.
— Ну вот…
Дуня говорила уже спокойно, и Батов был поражен. «Вот она какая! Ах, ты! Славная ты какая!».
— Потом, товарищи, вспомните, — между тем продолжала Дуня, — хлебозаготовки-то ведь не выполнены, а к обобществлению хлеба не оказалось. Где же он?
— Зарыли, сволочи!
— Поди, изгнил… Ха! Вашу яму не наполнишь хламом, — ядовито перебил Важенин Мирон.
— И верно! — подскочил на месте Базанов. — Я возил, возил… Я не твердопланщик, окладной лист могу показать!
— Крой! — поддержал Сыроварову Антипа. — Валяй, Дуня!
— О прочих, может, и верно, а я… Обиду на меня имеют. Я правильно шел, — закричал Василий Гонцов. — Они еще, когда я коммуну организовывал, кричали. Вот, товарищ Батов, — он повернулся к Андрею, — тяжело! Вам спасибо, что приехали…
— Лучше не будет, — оборвала Дуня, — не будет лучше, пока кулачье под ногами болтается. Ты организовал коммуну? Хорошо! А почему скот свой резал?
— Все резали, — крикнул Василий Гонцов.
— Почему молчал? Почему хлеб не весь в колхоз сдал? Нас голодом не запугаешь, мы и хуже жили. Ваш брат нас порознь обрабатывал. Вот Уйтик по твоей дудке пляшет. Разве ему сладко жилось? — Дуня подняла потрескавшиеся ладони рук. — Вот как нам жизнь доставалась! А теперь, когда мы в рост пошли, силу почувствовали, так нас в грязь топтать?! — Сыроварова остановилась, пораженная напряженной тишиной и вниманием, с каким слушали ее. Мысли спутались. Она провела рукой по лицу. Рядом вырос Антипа:
— Правильно! Я ему, Василью, мерина отхаживал, так до сих пор не заплачено. Я свободно это говорить могу. Эксплатирует чужим трудом.
Батов видел: то непонятное и дикое, что владело до сих пор толпой, отступило, чувство радости охватило Андрея. «Не один! Не один я! Какие хорошие девушки есть на свете!».
А по другую сторону Дуни уже стоял Степан.
— Весь этот шум — ни к чему. Раз мы в артель собрались, надо судить по-артельному.
Степан передохнул.
— Я вот что, граждане, скажу: робить надо. Работы мы не боимся. А жрать действительно нечего… У нас по восемь пудов на десятину запланировано — можно по шесть. Я так смекаю. На урезках пробиться можно. Нужно только — на паек всех.
— На паек!.. С пайка столь и наробишь!
— А это справедливо…
— Можно! Можно урезать!
