Теперь он шел, сам не зная куда.
— Да, дела тут без меня круто повернулись, — потрогал Василий Цапулю за рукав. — Давай, расскажи. Как вышло-то оно?
Цапуля рассказал, как мучился он после убийства Шарапова… Не успело это дело утрястись, Спиря Малушко (так думают все) пальнул в самого Батова. А после этого все пошло кувырком.
— Тащили мужики что ни попадя… В колхозе теперь не осталось и половины народа. А контору из твоего дома Батов распорядился перевести в псаломщицкий дом… он ведь после Янова-то пустует… Я и в сельсовет-то боюсь идти. Печать Семке отдал, — шептал председатель.
Василий Гонцов оглянулся кругом и потянул председателя к забору.
— Иди-ка сюда… Я тебе доверяю. Это дело щекотливое. Ха! Ты на фронте был?
— Был.
— Ну вот. Чего там говорили? Земли сколь угодно — паши только. А где земля у крестьянина? Вникаешь? Али советская власть нас обманула, али колхозы — одно вредительство. При центре-то, знаешь, какая буза идет?
Василий выдержал паузу. Цапулю прошиб пот.
— Совестно мне, а говорю тебе начистую, — продолжал Гонцов, — как ты — советская власть… Я сам это дело завел. А теперь сомнение берет. Советская власть не обманет, так мы-то не обманываем ли ее? А? Вот на производстве вредительство есть. И тут может быть тоже. Мы уши развесили, а тут одна видимость. Вот и смекай.
— Так как же быть-то? — спросил Цапуля.
— Присматривать надо. Виду не показывай, а головой работай… Ну, ладно, заболтался я с тобой. Я ведь только что из леспрома. Там тоже шибко сомневаются насчет колхозов.
Огородами Гонцов пробрался к Базановским пригонам, прислушался, как, жадно отфыркивая, хрупают овсом лошади, и сам с собой заговорил:
— Ха! Макся теперь навек ученой. Теперь его на петле не затянешь. Ишь, стервец… Ну и Макся! Сберег-таки овсеца.
«Продам ему дом, — сообразил он, радуясь, — пусть почву земли под собой полную имеет…».
Но легкому настроению его очень скоро пришел конец: дома ждал новый сюрприз.
На вкрадчивый стук дверь открыла Катерина, уезжавшая недели две тому назад к матери в соседнее село.
— Приехала! — не найдя других слов, воскликнул Василий.
— Видишь… Не слепой ведь, — холодно ответила Катерина и легко взбежала по ступенькам на крыльцо.
Она показалась Василию тонкой, необыкновенно прямой и подвижной. В избе тоже все изменилось. Не было конторской толкотни, к которой привык он за последнее время. Какая-то трогательная чистота коснулась всего. У ставничка качалась на березовом очепе зыбка. Пахло чем-то волнующим, знакомым. Василий, не раздеваясь, сел.
— Когда приехала?
— Вчера.
Не зная, что делать, Катерина качала зыбку, хотя ребенок спал. Коростелем скрипел под потолком очеп.
— Кто родился-то? — спросил Василий.
— Дочь.
И вдруг такая охватила его нежность к дочери, что он встал, тихо на цыпочках подошел к зыбке и протянул руку, чтоб откинуть положок. Но в это время напряженно следившая за ним Катерина сорвалась с лавки и, прикрывая собой зыбку, с непонятной для Василия решительностью прошептала:
— Уйди!
И Василий, не находя что сказать, отступил. Появилась — Василий почувствовал это и ужаснулся — появилась в Катерине какая-то страшная сила.
Это была сила материнства.
В одних подштанниках и длинной полотняной рубахе Василий Гонцов долго умывался. Выплескал всю воду. Тихо прошел по избе, остановился у печного ставничка и насухо вытер лицо и руки грубым колючим полотенцем. Надел шаровары и стал обуваться. За ночь сапоги ссохлись, были точно склепаны из железа.
Под окном мелькнула тень. Василий подошел к окну. По улице бежал десятник. Сначала Гонцов испугался: «Не за мной ли уж?» — а затем, увидев, что десятник миновал и стучит березовой палкой в окно соседа, горько обиделся: «Вон как! Меня, значит, и со счетов долой!.. Посмотрим!».
Наливаясь кровью, он «с мясом» вырвал из голенища полосатое ушко и враз, как в валенок, ступил в сапог. Зазвенела в шкапчике посуда, в зыбке заплакал ребенок…
— Ха… Я конец найду! Я всех вас! Так не вышло — иначе!
Неуверенно шаркая ногами, Василий вышел в большую горницу. Он не удивился, увидев Костю.
— Ха! Сынок! Добро пожаловать.
Костя достал папиросу, закурил и пустил дым в мертвенно-бледное лицо отца.
— Дела-то как?
— Меня, брат… того, должно быть… — Василий ребром ладони ударил себя по затылку. — Десятский мимо вон проходит. Опоздали мы…
— В чем?
— Важенят арестовали. А меня обходят… Жду вот.
Злорадная улыбка перекосила Костино лицо.
— Дураков бьют…
Он бросил папиросу и решительно встал.
— Ну, ладно! Нюни пускать нечего. Понятно? Надо действовать. — Василий молчал.
— Поехать тебе придется, — после нескольких минут раздумья сказал Костя.
— Куда?
