— Поедешь сначала в Таловку. Оттуда в город. Найдешь там дом… Да вот первоначально, вот это в рике. Секретарю. Найдешь там такого: глаза к носу, под ухом рубец, фамилия Пятков… Не найдешь Пяткова — отдай Гасникову, милиционеру. Больше никому. Понятно? — Он положил на потную мозолисто-белую ладонь отца пакет, сделанный из газеты. — Теперь дальше. В городе найдешь дом, на Красноармейской улице, № 13. Там на крыльце есть такая белая эмалированная дощечка, на ней написано: «Анатолий Матвеевич Леватов, врач». Вот это передашь ему, — и Костя подал отцу еще письмо в зеленом конверте. — Все! А теперь пойду к Степану. Стяньку я увезу сегодня же.
Догорал закат. У Гроховых в садике на кустах кричали воробьи. Вдруг они с шумом сорвались. Пелагея глянула в окно и всплеснула руками.
— Степанида! Гляди-ка. Константин Васильевич, знать-то, к нам идет.
У Стяньки захолонуло сердце.
— И то к нам! — услышала она расслабленный голос матери.
Со двора, вслед за Степаном, вошел Костя в новом черненом полушубке и чесанках с калошами. От него пахло одеколоном, табаком и ветром.
— Здравствуйте! — громко сказал он и, не снимая кубанки с малиновым верхом, вышел из-под полатей.
— Здравствуй, — сдержанно ответил Степан. — Проходи. Садись.
Пелагея метнулась к лавке, обмахнула ее фартуком и поклонилась:
— Милости просим, Константин Васильевич. Проходи вперед, садись. Гостенек будешь.
Костя прошел к столу. Сел. Снял шапку и положил ее перед собой на стол.
Степан неторопливо утер полотенцем, висящим у опечка, бороду, усы и крякнул.
— Зима-то опять воротилась.
На дворе и впрямь крепко подмораживало.
— К урожаю, — с еле заметной ухмылкой отозвался Костя, оглядывая избу и отмечая, с каким подобострастием смотрит на него Пелагея.
«Эту — пальчиком помани!» — подумал он.
А Пелагея, видя, как осматривается гость, засуетилась.
— Ой, да што ето, у нас тут не прибрано. В горницу бы провел, отец, гостя-то.
Она первая прошла туда, кинув на дочь строгий взгляд: «Ой, смотри, девка! Неспроста пришел молодец».
У Стяньки вспыхнули щеки. Потупив глаза, она одернула кофточку.
— Я уйду, мама! — еле слышно прошептала она и, не успела Пелагея слова сказать, как Стянька метнулась в дверь, чуть не сбив с ног Степана и Костю.
— Ой!
У Кости вдруг занемели ноги. Уверенный до сих пор в удаче, он неожиданно подумал: «Что, если откажется Степан? Или она заартачится?». Вспомнилась последняя встреча, разговор со Стянькой, ее холодное: «До свиданья, Константин Васильевич!».
Костя мельком взглянул на свое отражение в зеркале, и снова вернулась к нему уверенность: «Не откажет. Не может этого быть».
Все трое стояли в растерянности. Первая опомнилась Пелагея.
— Присаживайтесь! Отец!
Степан не шелохнулся. Костя не сел. Опять помолчали. Наконец, подбоченившись, Костя начал:
— Степан Матвеевич, Пелагея Фроловна! Отбросив всякие предрассудки, зная вред религиозного дурмана, я, извините, самолично явился к вам… — Он приостановился.
Пелагея стояла, открыв рот, вся превратившись в слух. Степан задумчиво смотрел на Костины калоши.
— Я явился к вам, — продолжал Костя, — по вопросу Стеши… Степаниды Степановны… Просить вашего и ее согласия на брак.
Степан и Пелагея молчали. Решив, что они не поняли, Костя продолжал:
— Я решил сочетаться гражданским браком со Степанидой Степановной и прошу на то вашего родительского благословения.
Пелагея будто очнулась от сна. Не оглядываясь на Степана, шатнула к Косте и, собрав пальцы правой руки в щепоть, поднялась на цыпочки, помахала перед хрящеватым Костиным лицом. Костя не отшатнулся, а, наоборот, покорно опустил голову, словно говоря: «Конечно, все это предрассудки, но, если вы хотите, я подчиняюсь».
В груди Степана словно повернулось что-то.
— Спросить ее надо, — уныло сказал он и вышел из горницы.
…Когда Стянька осталась наедине с Костей, первым желанием ее было бежать. Бежать от всего: от Кости, от тяжелой отчужденности Вани, от злых укоров матери, от колхозной неурядицы.
Она вздрогнула, почувствовав прикосновение Костиной руки.
— Стяня! — сказал Костя, прикрывая ее холодную руку своей широкой ладонью. Он назвал ее не «Стянька», не «Стеша», а так, как никто никогда не называл.
Она слабо улыбнулась. Костя заметил это и стал смелее.
— Ты уже знаешь… Ну вот… — Костя замолчал, дивясь тому, что сам сейчас верит в искренность своего намерения. Что-то опьянило его и мешало говорить.
— Знаю, — тихо сказала Стянька.
Она вспомнила, как загадывала счастье, обрывая лепестки ромашки, и опять, как тогда, сладкое томление разлилось по ее телу.
— Я думал — ребячья игра, — продолжая верить себе, говорил Костя и сжимал Стянькину руку, вдруг потеплевшую. — Сказал тебе тогда… Только — нет! Жить без тебя не могу. — Говоря это, он вспомнил о Тоне, разжал руку и вздохнул: — Работа на ум не идет. Я ведь мучился, страдал…
Он хотел, чтоб она поверила ему, прониклась жалостью, но сам уже не чувствовал охватившего его перед этим волнения.
— Когда ты ушла с вырубки, я ночь не спал.
Стянька сидела прямая, неподвижная. Косте показалось, что она смотрит на него с ненавистью. И снова его охватила неуверенность.
