Ночи уходили на буйные, крикливые собрания, на уговоры, на дерзкое заглядывание вперед. Уходя последним, Батов настежь откидывал дверь. В контору врывалась весна, нежный запах подтаявших трав. Утро поднимало огненную голову. Батов выбирался на берег Кочердыша.
«Красота! — думал он. — И жизнь человека должна быть красивой!»
После такой прогулки он целый день чувствовал себя легко. Шутил с Ориной:
— Заварил кашу — не жалей масла! Заживем скоро, мамаша.
— Хорошо? Мне бы дожить!
— Доживем. Безусловно. Нам только посеять вовремя да хорошенько. А там…
Но, говоря так, Андрей знал, что посеять хорошо и в срок будет очень и очень трудно. Дела в колхозе выправлялись медленно. Особенно остро стоял вопрос с тягловой силой и продовольственным хлебом. Район не возражал против решения колхозников сократить норму высева с восьми до шести пудов на гектар, но и не утверждал это решение. К тому же создавшаяся экономия все-таки не обеспечивала потребительских нужд колхоза. Лошади едва таскали неуклюжие, большие и тяжелые, будто прозеленевшая медь, копыта.
Полезли по Застойному слухи, что посева не будет, что кони на общем дворе заболели какой-то неизлечимой болезнью, что Батов ждет только каких-то распоряжений из центра, чтобы распустить колхоз. Об этом же кричали на собраниях.
Выходцы из колхоза требовали обратно свои семена.
— Сеять-то вы будете? — спрашивал их Батов.
— Будем.
— Ну вот. Когда снег стает, тогда и семена получите. Семена ваши сохранятся в лучшем виде. Сторож к ним поставлен.
— Ты, товарищ уполномоченный, заботу о нас оставь, — мрачно говорили единоличники. — Дома-то оно надежнее.
Зачинщиком всегда был Базанов.
В колхозе не хватало плугов, борон. Хомуты, седелки, постромки, вожжи были разбиты, порваны, растасканы, и только ненужная рухлядь валялась на конном дворе.
Батов решил обойти дворы колхозников, чтобы произвести полный учет. Для этого в ближайшее воскресенье он захватил с собой Мишу Фролова и Нину Грачеву, комсомолку-учительницу, присланную вместо Вадима Шарапова.
Грачева вошла в жизнь Застойного незаметно и прочно, будто жила в нем всегда. Как-то, сходя с крыльца сельсовета, Батов встретился с ней, и она показалась ему подростком. Он посторонился, уступая дорогу. Девочка остановилась. Она, видимо, шла очень быстро и запыхалась. От нее веяло простодушной веселостью. Вздернутый подбородок ее был по-детски округл и розов.
Она первая спросила:
— Вы Батов?
Андрей кивнул головой.
— А я вас искала. Мне сказали, вы в колхозной конторе, а там какой-то низенький человек с усиками «бабочкой» говорит: «На конном дворе». Я туда… Ух! Устала. А вы вот где! Ведь совсем немного, и я бы вас не захватила. Правда?
— Безусловно. Я сейчас уезжаю.
— Так это вам лошадь запрягали?.. А я — учительница, к вам. Меня послал райком комсомола. Я ведь член бюро райкома комсомола… Но вы меня можете звать просто Нина.
И только тут Батов заметил, что у этого подростка лоб пересекает упрямая, тонкая, как иголочка, бороздка.
…Целый день они втроем ходили по Застойному. В каждом дворе был примерно такой разговор:
— Инвентарь сельскохозяйственный есть?
— Нету.
— Как так?
— Да я же колхозник. Все уволок на общий двор.
— А чего сдал?
— Чего? Мало ли чего… Плужок, пару борон, колес два ската, два хомута. Новенькие!
— Да где же они?
— Это вы у хозяев спросите… кто брал. Наше дело маленькое.
Многие называли то, чего у них и быть не могло. Нина рылась в списках:
— Ну вот… В списках нет, на колхозном дворе нет, у тебя нет. На чем же ты работал?
— Да уж работал. Пусть другие столько поробят! А что в списках нет, это мне не резон. Своими руками все снес.
Подходя к дому Степана Грохова, Батов услышал гулкие металлические удары, летевшие с огорода, и свернул туда.
— Это что? — спросил он, переступая порог кузницы.
Степан виновато уронил руки, и из утиного клюва клещей упал на землю зуб бороны. Из серой окалины, насыпавшейся вокруг наковальни, вспорхнули искры. Антипа, исполнявший роль молотобойца, отступил, убрал с дороги тяжелый полупудовый молот.
— Товарищ Грохов, что вы тут делаете?
— Куем, — односложно ответил Степан, поднял с пола недокованный зуб и с нарочитой медлительностью бросил его в горн. Антипа стал качать мех. Над углями вспыхнуло синее пламя, и золотые пчелы, жужжа, полетели под потолок.
Батов огляделся.
— Слушай, товарищ Грохов. Почему ты молчал, что ты кузнец? Тут по щепкам собираешь, ходишь, переписываешь рухлядь, а ты… что-то кому-то куешь, а правление об этом не знает.
— Вовсе я не кузнец! — с досадой сказал Степан. — Я, может, такой кузнец, как ты архирей! Вот что.
Батов помолчал и вдруг свирепо закричал:
— Ты мне тут с архиреями не подъезжай! Черт возьми! Ты же все-таки ведь куешь?!
Степан, наливаясь кровью, шагнул к нему:
— Сеять надо? Надо. Пахать надо? Надо. Боронить надо? Тоже надо. Если не так — всех нас к едрене-матери под гору да в Кочердыш. Когда надо, чертом станешь! У меня вон баба рожала, так я бабкой был. Не веришь? Потому — плоть моя родилась. Так же вот и земля. Она ведь тоже… Бывает, из-за земли сына не жалеют!
