— Натаскали дерьма! Повернуться в ограде негде. Сожгу вот все, чтобы и духу вашего тут не было. Колхозники отшучивались:
— Радоваться надо! Гляди, какое хозяйство тебе натаскали.
— Потише, гражданочка! Ненароком голос надорвешь.
Пелагея уходила в избу и кричала, потрясая ударами оконную раму.
Около кузницы было уже сухо. Из щелей бревен, куда набилась земля, выглядывали усики травы. Степан с Колей Базановым наваривал сошники, обтягивал колеса, клепал зубья для борон. Он чувствовал себя спокойно. То, что мучило его, рассеялось без следа.
Однажды Колька с помощью Миши Фролова притащил с отцовского двора разбитую сеялку — ту самую, рычагом которой он зимой выбил Шимкины окна.
— Может, исправим, Степан? А?
— Горбатого могила исправит, — ответил Степан.
— Говорил — зря тащим, — ложась плоской грудью на ящик, упрекнул Миша. — Сколько с ней возились… Мы ведь, — повернулся он к Степану, — чтобы Максим не видал, задами тащили, гумно раздергали. Насилу приволокли.
Степан присел, ощупывая и оглядывая машину.
— Вот тут, видишь, шестеренки нет. Башмаки помяты. А потом — Максим узнает, не дай бог!
— Ну, назад мы ее не потащим, — махнул рукой Колька. — Да она и не отцова, дедкина. От Гонцова за работу взял.
Он схватил Степана за руку:
— А ты… По-ударному?
Все лицо Степана охватило огнем. Он поднялся решительно.
— Ну и сделаю! Ты вот испортил ее, рычаг отломил, а я сделаю! Молод ты еще насмешки пущать! — Он многозначительно посмотрел на Мишу. Тот опустил глаза.
— Сделаю, — еще раз твердо сказал Степан и подмигнул ребятам: — А ну, давайте сюда!
Сеялку подкатили к кузнице.
В этот день Степан покрикивал на Кольку, придирался к нему, но мало-помалу незаметно обмяк:
— А ведь мы, Колюшка, сеялку наладим, ей-богу! Я тебе говорю… У Василья — две: одна добрая, другая не лучше этой. Всех-то три? Три и будет!
Перфиша Софрончик — мужик в картузике без козырька — с утра смолил бороны, то и дело бросая щетинистую мазилку в лагун с дегтем. Оставляя рыжие пятна на бумаге, он свертывал цигарки и курил их долго, с чувством, пуская дым через нос. Его бескозырка едва держалась на затылке.
Убедившись, что все заняты и никто не следит за ним, Софрончик решил просмолить свои обутки. Не обеднеет ведь от этого артель!
Устроившись под навесом, Софрончик разулся. Худые синие ноги поставил на полено. Высмолил рыжие, будто проржавевшее железо, обутки и подвесил их к жердям, которые Степан еще с лета приготовил на оглобли.
Солнце обливало безбородое лицо Софрончика приятной теплотой. Он блаженствовал. Втягивая в себя запах смолы, он переставлял на полене немеющие от сиденья ноги. Незаметно задремал.
Пришел Антипа.
— Где Степан? — спросил он у колхозников, выносивших из-под сарая бороны.
— В кузнице. Тебе зачем?
— А вот советовались мы сейчас с Батовым насчет сбруи. Необходимо каждой лошади свою сбрую организовать. Безусловно.
Говоря «безусловно», Антипа подражал Батову, но голос его прозвучал неуверенно, и Антипа сконфузился.
— Ну? — нетерпеливо спросил Колька.
— Вот тебе и «ну»! Это же совсем простая штука! Каждой лошади кличку и номер. И на сбрую тоже номер. На хомут, на седелку… Просто? А облегчение какое!
Антипа нечаянно глянул под навес, и тут предстал перед ним член его бригады Перфишка Софрончик: он сладко храпел и, как младенец, пускал изо рта пузыри.
— Перфишка! Чтоб тебя язвило! Ты что это?
Софрончик вытаращил глаза.
— Чего ты тут устраиваешь? — продолжал трясти его Антипа.
— Не видишь чего? Отдыхаю.
— Босиком?
— Ну… босиком, — Перфишка поджал ноги.
Колька увидел висящие обутки Софрончика и удивленно воскликнул:
— Вона! Не успел отъехать — и уже онучи сушить?
— В чем дело? Какие онучи? — подошел не замеченный никем Батов.
— А вот прохлаждение имеет человек, — повернулся к нему Антипа. — Ему и дело такое дали, что грудной справится — бороны смолить. Так он чего ж выдумал? Колхозную смолу на обутки, а сам дрыхнуть.
Ободренные молчанием Батова, все закричали враз, перебивая друг друга:
— Тут из последних сил тянешь, а он…
— У него и допрежь изба небом крытая была!
— Робить, так всем робить.
— Факт.
Еще не зная, что предпринять, Батов подобрал брошенную Перфишей мазилку, положил ее на полено. Не спеша осмотрел Перфишкины обутки и спокойно сказал:
— Да, подошвы просмоленные крепче. Теперь все лето проносятся.
— А что ж? И проносятся! — обрадовался Софрончик.
— Такие обутки износить — шибко работать надо, — продолжал Батов.
— А я не роблю? — Софрончик вскочил, ступая босыми ногами на мокрые щепы, и у него затряслись губы. — Я роблю! Но только я не жрамши не могу. Я раньше в работниках жил — шанег наешься…
— Ну и катись! — крикнул Антипа.
— Постой, товарищ, — строго повел бровями Батов. — Надо разобраться. Какая работа ему поручена?
— Я же говорил! Самая плевая: бороны смолить.
— А он и от нее отлынивает!
— Ему бы спать только…
— Тише, товарищи! — поднял руку Батов. — Почему вы дали ему такую работу?
— А кто же ее будет исполнять?
Антипу поддержал Калюжонок, колхозник с черной каракулевой бородкой:
— Работа подходящая…
— А почему ты сам не занялся этим?
— Я? — улыбнулся Калюжонок, принимая слова за шутку.
