- Ладно, советчик, как-нибудь сами разберемся, -
оборвал он меня и, буркнув "до встречи", положил трубку.
А встретились мы на другой день в клубе воинской части.
Там собрались ветераны Великой Отечественной и Афгана,
пенсионеры двух поколений. Мы приехали вчетвером: Лукич,
Воронин, генерал и я. Зал человек на триста был полон.
Сидело, уходящее в бессмертие, советское племя сталинских
богатырей. Это были мои ровесники и однополчане по Великой
Отечественной. Я смотрел на их суровые лица, в их горящие
гневом, гордые глаза, и мне казалось, что каждого я знаю
поименно, с каждым где-то когда-то встречался на поле боя, то
ли на юго-западной границе на рассвете в субботу двадцать
второго июня то ли под Тулой, сдерживая танковую армаду
гитлеровского генерала Гудериана, - до чего же родные были
мне их лица. Они знали Лукича по кинофильмам советской
поры, их уже известили, что Лукич отказался от ельцинского
ордена, и этот поступок они оценили.
С Лукичом и Ворониным мы и прежде выступали перед
разной аудиторией. Если для Виталия чтение стихов было
обычным делом, он читал свои стихи, - то для Лукича
предпочтенным, казалось бы, должны быть монологи из
классических пьес. Но тем не менее он предпочитал тоже
стихи. Он был до краев наполнен поэзией, которую любил с
детства и сам в юности пробовал рифмовать. В его личной
библиотеке было около сотни поэтических сборников поэтов
как классиков, так и современных. Обладая острой памятью он
много стихов знал наизусть. Первому предоставили слово
нашему другу, генералу авиации, Герою Советского Союза. Он
начал свою речь с того, что позавчера общественность
столицы отметила семидесятилетний юбилей народного
артиста СССР, лауреата сталинских премий Егора Лукича
Богородского.
- Об этом не сообщало американо-израильское
телевидение, - сказал генерал. - Не сообщало оно и о том, что
517
Егор Лукич на своем юбилейном вечере публично отказался от
ордена, которым наградил его президент-оборотень.
Зал вздрогнул аплодисментами. Стоя на трибуне,
генерал ждал, пока успокоится зал, чтоб продолжать свою
речь. Но из зала раздавались голоса: "Богородского!", "Просим
Егора Лукича!.."
Генерал дружески улыбнулся в зал и, оставляя трибуну,
учтиво пригласил артиста:
- Пожалуйста, Егор Лукич. Ветераны просят.
Лукич поднялся из-за стола степенно, неторопливо,
поклонился в зал, приложил руку к сердцу и задел звякнувшие
лауреатские медали сталинских премий и медленно пошел на
трибуну. В напряженном ожидании умолкли ветераны. Лукич
сокрушенным взглядом прошелся по залу и негромко, без
пафоса, а как-то по-домашнему, по-свойски заговорил:
- Дорогие мои товарищи, друзья, однополчане. Мне
доставляет безмерную радость эта встреча с элитой
советского народа. Вы - элита сталинской эпохи, вы, на ком
держалась советская власть, вы, кто мужеством своим отстоял
честь и свободу великой державы в годы Великой
Отечественной. Мне нет нужды говорить вам о том, что
сотворили с вами агенты мирового сионизма. Великий
печальник земли русской Николай Алексеевич Некрасов,
словно предугадав судьбу России на сто лет вперед, с гневом
сказал:
Прочитав эти вещие некрасовские строки с гневом, с
тоской и состраданием, он продолжал:
- Десять лет мы ждем этой бури, которая бы
расплескала чашу народного горя. Десять лет. А бури все нет.
Я спрашиваю себя и вас: почему? Почему терпят люди,
превращенные еврейской мафией в рабов, в скотов? Где их
честь и достоинство, национальная гордость великороссов?
И словно отвечая на свои же вопросы, он прочитал стихи
Валерия Хатюшина:
518
