- Похвально, конечно, и редко в наш век. Вот бы
нынешним властелинам пример с вас взять. А над чем вы так
героически трудились? Или это секрет?
- Пусть пока будет тайной и будущим сюрпризом... для
вас. Когда встретимся, тайна станет явью.
- Заинтриговали. Но я молчу и с нетерпением жду
встречи.
В Маше жил дух свободы, независимости в личной
жизни, и в этом она видела свое преимущество перед
знакомыми женщинами, повязанными брачными узами. Но
периодически на нее обрушивалась тоска, чувство
неудовлетворенного желания. Не было ощущения полноты,
томила какая-то половинчатость и неопределенность. В
искренности Иванова она не сомневалась и знала, что он
терпеливо и бессловно ждет от нее ответных чувств. Он ей
189
определенно нравился, но вначале она сдерживала себя, и
чем крепче нажимала на тормоза, тем сильнее в ней
разгоралось желание броситься в поток необузданных
страстей.
Встреча произошла через три дня. В полдень он
позвонил ей в редакцию, не надеясь застать ее. Но она сама
взяла трубку.
- Рад вас слышать, - были его первые слова. - Как ваша
ангина?
- Все в порядке - улетучилась, не оставив следов.
- Вдвойне рад, значит, есть надежда на встречу?
- Конечно, - твердо и весело ответила она. - Как
прикажете.
- Приказов вы от меня никогда не услышите. А видеть
вас я хочу всегда. Хоть сейчас.
- Насчет "сейчас" надо подумать. А вот в конце дня
неплохо бы. - В голосе и в словах ее он уловил нотку
неопределенности. Спросил:
- Есть проблемы?
- Проблем никаких нет. Но я хотела бы явиться к вам
тоже с сюрпризом. Словом, если мой сюрприз будет к концу
дня готов - я приеду. В любом случае позвоню.
Положив трубку, он поспешно направился в магазины:
надо было что-то раздобыть к столу по случаю такой
необычной встречи с сувенирами с обеих сторон. Его
сувениром был ее портрет, выполненный в граните. А ее? Он
не знал и не пытался разгадать: приятней получить сувенир
неожиданный.
Когда такая вспышка любви возникает между юными
сердцами - это естественно. Но он опытный в житейских и
сердечных делах - о Машином опыте ничего не знал, - почему
же он на склоне лет вдруг почувствовал себя двадцатилетним?
Да, да, вспоминал Алексей Петрович, такое с ним было в
сорок шестом году, когда влюбился в Ларису, тогда еще даже
не Зорянкину (девичью фамилию Ларисы Матвеевны он не
помнил). С тех пор ничего подобного с ним не случалось.
Сердце словно было законсервировано на эти долгие годы, и,
казалось, уже навсегда.
Теплилась надежда - тихая, тайная, - что когда-нибудь
появится его голубой бриллиант. Но бриллианты надо искать.
А он не искал, он ждал, полагаясь на судьбу. И судьба
сжалилась над доброй и терпеливой душой. Теперь он
мысленно убеждал себя, что Маша - не случайность, что она и
190
есть дар судьбы. Не зря же она - дочь его первой любви, ее
родная кровь. Нет, это, конечно же, не случайно. Потому-то и
установились теплые, сердечные, доверительные отношения,
словно они знают друг друга с самого детства.
Маша позвонила в начале седьмого и восторженным
голосом произнесла только одно слово: "Еду!" Но для него это
слово значило больше, чем дюжины красивых и ласковых
слов. Он быстро накрыл в гостиной стол, водрузив две бутылки
вина. Она появилась скоро, веселая, румяная, сияющая
счастьем. Он проводил ее в гостиную, и первое, на что она
обратила внимание, был сервированный стол с двумя
бутылками вина.
- О, как шикарно! - с неподдельным возбуждением
воскликнула Маша и посмотрела на Алексея Петровича
долгим трепетным взглядом.
Она достала из сумки свежий, совсем тепленький номер
газеты, который читатели получат завтра, развернула его, и
Алексей Петрович увидел фотографии трех своих
произведений: "Ветеран", "Девичьи грезы" и горельеф "Пляж".
Фотографии сопровождала краткая статья об авторе, под
которой стояла фамилия М.Зорянкиной.
- Это вам мой сюрприз, Алексей Петрович. Завтра
читатели узнают, что есть в ограбленной, униженной,
оскорбленной, оккупированной "пятой колонной" России
великий скульптор Алексей Иванов, который создает шедевры
даже в кошмарное время духовной деградации общества.
Прежде чем сесть за стол, Маша быстрым привычным
взглядом окинула зал, и тут глаза ее зацепились за предмет,
которого здесь раньше не было. Ее портрет в граните! В
больших горящих глазах ее вспыхнуло изумление. Перед ней
было что-то знакомое и в то же время другое, новое, отличное
от того, что было в глине. Строгий, крепкий гранит придавал
всему образу цельность, основательность, ярче, точнее
выявлял характер; черные волосы, освещенные верхним
