– То другое дело. Там была мимолетная страсть. Вспышка.
– Получается: сколько женщин, столько и любовей, – весело подбросил Игорь. – А Есенин как говорил? Кто любил, тот полюбить не сможет.
– Есенин поэт. А поэты часто говорят глупости, для рифмы, – ответил Богородский. – А ты знаешь, сам он сколько раз влюблялся, и кого только не боготворил. Поэтам по штату положено говорить о любви. И у всех одно и тоже. Возьми хоть Пушкина, хоть Лермонтова, Тютчева, Гете. У всех красивые слова.
– Ну, хорошо, оставим поэтов, – сказал я. – Ты не ответил: а вдруг Альбина позвонит?
– Не будет этого «вдруг», – с убежденностью сказал Богородский.
– Ничего вы не знаете, – весело донимал Игорь. – И себя не знаете, все прибедняетесь. Выглядите вы молодцом. В театре любовников играете. Да на вас еще не то, что дамочки, девицы глаз кладут.
– Театр – одна статья, а жизнь совсем другая. Да и в театре еще один сезон сыграю, отмечу свое семидесятилетие и на покой.
– Какой покой, Лукич? О чем ты говоришь? Покой только снится, – сказал я, заметив, что к нам приближается плавной, мягкой походкой супруга Ююкина Настасья. Мужской разговор о делах сердечных не был предназначен для ее любопытных ушей. Я поспешил сменить тему разговора. – Коль вы взяли с собой инструменты, то естественно должен быть концерт.
Наряженная в светлый, просторный балахон при непомерно широких рукавах, сшитый из легкой ткани и васильковую, до немыслимых пределов короткую юбку в обтяжку, и широкополую прозрачную шляпу, она шла к нам с восторженной улыбкой во все лицо и открытым беспечным ртом, что можно было принять за сексуальную озабоченность этой молодой, здоровой и самоуверенной женщины. В таком наряде при её-то толстых ягодицах и полных икрах коротких ног она имела экстравагантный, если не сказать пошловатый, пожалуй смешной, нелепый вид. Заметив ее, Лукич скорчил гримасу, и тут же прикрыв ее иронической улыбкой, с поддельной учтивостью сказал:
– А вот и Настя на наше счастье. Вы, сударыня, смею заверить неотразимы в своем курортном наряде.
– Вы, Егор Лукич, неисправимый насмешник. Но я вас прощаю, учитывая ваш возраст.
– Какой возраст, что за чушь, – быстро вмешался Игорь. – Возраст самый что ни есть, можно сказать, возраст любви.
Лукич вовсе не хотел уязвить Настю, он вообще к женщинам относился с трогательным почтением и утверждал, что плохих женщин в мире не бывает, а если и встречаются порочные, то в их пороках повинны мужчины. Он говорил, что женщина и природа – это самое прекрасное, что есть на планете Земля.
Настя осмотрела нас с любопытством и подозрением и наигранно спросила:
– Ну, о чем вы тут секретничаете?
– О предстоящем концерте с вашем участием, – ответил я и подумал: «Чисто женская интуиция подсказала ей, о чем мы сейчас вели разговор. Удивительно».
– А какое мое участие, в чем оно состоит? – с деланной учтивостью поинтересовалась Настя, щуря круглые глаза.
– Вы будете петь под аккомпанемент вот этих двух маэстро.
– Так. Значит, я солистка, они музыканты, ну а вы, господин писатель, в каком амплуа выступаете?
– В амплуа благодарного зрителя. Я буду горячо хлопать в ладоши и неистово кричать «Браво!»
