Переправа была налажена в том месте, где одна из окраинных улочек спускалась к самому Тереку. Здесь же, немного правее вливался в основное русло реки ее младший брат, так называемый Малый Терек. Между двумя руслами лежал поросший кустарником и лесом огромный остров — Коска.
Состояла переправа из перекинутого с берега на берег троса и присоединенного к нему при помощи скользящей петли парома — четырех лодок–каюков, покрытых деревянным настилом. Руководил переправой–старший лейтенант интендантской службы Шабельников — Левицкий его сразу узнал. Круглоголовый, подвижный, неунывающий ни при каких обстоятельствах. Ему помогали сержант и старик в сером картузе и с трубкой в зубах.
— Да куда же ты, мил человек, прешь без очереди? — донесся до Левицкого бодрый не по возрасту голос последнего. — Ну и што, што ты ранетый. Нашел чем хвастаться, язви твою в чешую. А ну, отойди в сторону, тут потяжеле есть ранетые.
Левицкий усмехнулся: ишь, как командует, ну прямо ротный старшина да и только.
По всему берегу сидели, стояли, ходили военные, в большинстве своем раненые. Грязные, наспех наложенные бинты, серые от пота и пыли гимнастерки, черные лица с лихорадочно блестящими глазами, глядящими и с надеждой — на медленно курсирующее суденышко, и с тоской — в ту сторону, где с восходом солнца снова загремели пушки.
— Шабельников! Здравствуй! Ну, как тут у тебя? — Левицкий подошел к старшему лейтенанту, с удовольствием потряс его крепкую ладонь.
— Полный порядок в саперных войсках, — широко улыбнулся помощник командира батальона по хозяйственной части. — А ты какими судьбами?
— Кириллов к тебе откомандировал, — Левицкий понизил голос. — Он думает, что на сегодняшний день твой паром самая важная в стратегическом отношении точка. Понимаешь, если немцы прорвутся к мосту, то его придется взорвать, и тогда твой паром…
— Ясно, — улыбка на круглом лице Шабельникова расползлась еще шире. — Живой осел лучше мертвого философа.
— Переправляй только раненых и особо срочный груз, — продолжал Левицкий. — Всех здоровых направляй к мосту по дамбе. Мобилизуй у местного населения лодки. Собери по дворам также все, что может держаться — на воде: бревна, доски, двери, тюки соломы. И ни на минуту не забывай о бдительности. Одним словом, гляди в оба, — закончил Левицкий свои наставления словами, которыми проводил его ночью комиссар бригады.
Отдав необходимые распоряжения, старший инструктор политотдела подошел к группе сидящих под корявенькой вербой красноармейцев, вынул кисет с махоркой.
— Угощайтесь, служивые.
Служивые в ответ нехотя поднялись, настороженно взглянули на расточительного начальника: от природы такой щедрый или прикидывается? Может быть, метит без очереди на тот берег проскочить? На этом–то не очень спокойно, того и гляди немцы нагрянут. Сам, вишь, целехонек, даже планшетка сбоку, как у летчика. Сразу видно, не окопная вошь. А пальчик перевязан — не иначе пером натер в штабе…
Но мысли мыслями, а дела делами — какой же дурак отказывается от угощения, если оно тебе ничего не стоит? Тотчас к кисету потянулись руки, словно стадо гусей закивало головами над корытом с кормом. Послышались старые, как мир, прибаутки:
— Даровой уксус слаще меда.
— Набивай нос табаком — в голове моль не заведется.
— Покорнейше благодарю, хоть и некурящий, а вашего закурю.
— Дайте бумажки закурить вашего табачку, а то есть так хочется, что и переночевать негде.
И так далее и тому подобное.
Какой–то пожилой боец с забинтованными руками крикнул из–под вербы своему менее пострадавшему в бою товарищу.
— Володька! Заверни и мне, будь другом.
— Какую тебе: зенитную?
— Не, давай нашенскую, 107‑го калибра.
«Артиллеристы», — отметил про себя Левицкий.
Володька, рыжий, молодой парень с перевязанной головой, гребанул из кисета не щепотью, а целой горстью, шельмовато взглянул при этом на его владельца.
— Артиллерист? — спросил его Левицкий.
— Я пулеметчик, — осклабился Володька. — А вот он артиллерист. Мы с ним с бронепоезда. А у вас бумажки не найдется?
Левицкий достал из планшета армейскую газетку:
— Свежая только…
В толпе загудели:
— Свежую на раскур нельзя, ее вначале почитать нужно. Может, почитаете нам, товарищ старший политрук, чего там новенького?
Левицкий присел на корневище, развернул газету.
— «От Советского Информбюро», — прочитал он буднично–просто, не стремясь соперничать с известным всему миру диктором Левитаном. Бойцы примолкли. Обволакиваясь махорочным дымом, уставились провалившимися от усталости и перенесенных страданий глазами в чтеца в надежде услышать на этот раз что–нибудь бодрое.
— «В течение 22 августа наши войска вели ожесточенные бои с противником западнее и юго–западнее Сталинграда, а также в районах Новороссийска и Моздока…» — начал читать информационную сводку Левицкий, но его перебил боец с забинтованными руками.
— Уж куда как жестоко, жесточе и не придумаешь, — проворчал он, перекосившись не то от боли в руках, не то от попавшего в глаза дыма.
— Ожесточенные, а не жестокие, — поправил пожилого своего товарища молодой Володька.
