Вволю насладившись импровизацией, ребята без особого труда вернулись из поэтического прошлого в прозаическое настоящее и стали обсуждать предстоящие дела. Первое: надо пересчитать в роще танки и бронетранспортеры противника. Второе: узнать, почему, так много собралось в сквере имени Кирова легковых автомашин. Ведь не для забавы же разглядывал Минька на «той стороне» альбом с фотографиями немецких машин? «Запомни, — говорил ему полковник из разведки, переворачивая страницы альбома. — Вот эта, похожая на каплю, называется «штейер», в ней только крупное начальство ездит. Вот эта — «оппель–адмирал», эта — «хорх», тоже очень комфортабельная машина». Третье, самое ответственное и опасное: определить как можно точнее расположение немецкого склада с боеприпасами и навести на него ночных бомбардировщиков.
— Минька, а ты не брешешь? — усомнился Колька, трепеща от восторга перед обилием таких интересных заданий.
— Век свободы не видать, — провел Минька большим пальцем руки под своим заострившимся подбородком. — Насчет Кукуша давче, правда, сбрехнул малость: не бил я его пеньком по голове и пистолет отобрал уже после того, как нас захватили разведчики; а все остальное — без понта. Честное пионерское, — добавил он поспешно.
— Я тоже не нырял с моста, — признался и Колька.
Мальчишки взглянули друг на друга и расхохотались. Потом Минька снова заговорил:
— Они еще просили связать их с партизанами.
— А для чего они им?
— Вот чудак! Связь наладить.
— А как?
— Заберемся на Успенский собор и помигаем фонариком: два длинных — один короткий.
— Придумал! — ухмыльнулся Колька. — Там же фриц с биноклем сидит.
— А мы его скоро: «Прицел ноль–ноль пять, по наблюдателю противника, фугасным — огонь!» и от твоего фрица только лохмотья во все стороны. Насчет этого будь спок, все уже давно обговорено в штабе, — последнее слово Минька произнес с особой интонацией.
После непродолжительного ненастья снова наступила жара. С утра до самого вечера палило солнце, накаляя каски артиллеристов и стволы их пушек, и без того раскаленные беспрерывной стрельбой по атакующим немцам. С утра до вечера накатывались они волной за волной на позиции бригады под прикрытием бронетранспортеров и танков. Над полем боя зловеще клубился дым горящей техники и висел туман из пыли, поднятой гусеницами танков и огнем артиллерии. Зной и грохот и песок на зубах. Скорее бы спасительная ночь!
Наконец багровое от стыда за человеческое безумие солнце спряталось за Терским хребтом, и на пропахшей порохом земле мало–помалу воцарилась напряженная тишина.
— Бисмилля рахмонир рахим! [17] — воздел руки к небу заряжающий орудия Вядут Абдрассулин. — Неужели тебе повылазило, алла, на старости лет и ты не видишь, что творится на этом свете?
Он носком ботинка отшвырнул в кукурузу стреляную гильзу и уселся на пустой снарядный ящик, злой и уставший до последней степени.
— Темный ты человек, Вядут: заявление в партию подал, а сам до сих пор в аллаха веришь, — заметил на это командир орудия Аймалетдинов. — Услыхал бы Самбуров, как ты молитву говоришь, он бы твое заявление и читать не стал.
— А он разве понимает по–татарски? — прищурился Вядут.
— Я б ему перевел твои слова на русский.
Абдрассулин горестно покачал стриженой головой.
Широкие его брови перекосились от притворного огорчения.
— И это называется кунак, близкий человек. Свою родную сестру ему в жены обещал. Цэ, цэ, — поцокал языком Вядут. — Такой девушки, как моя сестра, во всей Горьковской области не найдешь да и в Уфимской тоже. Красивая Зяйнаб, словно мак в цвету.
— Да она же еще маленькая, — возразил Зинаид.
— Пока тебе жениться, она вырастет, клянусь аллахом. Девки, знаешь, как быстро растут, что твои лопухи под забором.
К пушке подошел Володя Мельниченко, протянул своим приемным отцам котелок с водой.
— У пэтээровцев достал, — сообщил с улыбкой. Он уже одет в военную форму и поэтому кажется старше своих лет.
— Сходи теперь в соседний расчет, узнай, не привезли кашу, — сказал командир орудия, с трудом отрываясь от котелка и передавая его заряжающему.
— А я уже принес ее, — засмеялся юный артиллерист. — Гляжу, на дороге лежит. Вот, смотрите, какая жирная… — и он вынул из кармана бумажный листок.
Аймалетдинов взял листок, повернул его так, чтобы освещало закатом, и стал читать вслух:
