Вы нас считаете черствыми, потому что мы могли делать подобное? Но нам приходилось. Это же была наша «работа». Мы не очерствели. Вовсе нет. Разве только сделались чуть холоднее сердцем, отрастили более толстую кожу, потеряли уважение к смерти. Нельзя бояться того, с чем слишком хорошо знаком. Мы ежедневно имели дело с трупами, и они превратились в предметы, объекты. Внешне они выглядели как люди, но для нас людьми больше не были. Даже… мертвыми людьми не были. А только лишь… трупами. Часто, чтобы взять передышку от «работы», мы стояли перед ними и размышляли о смысле бытия. Он в жизни или в смерти? Ибо смерть – это тоже бытие. Бесплодные размышления, которые быстро стирались: «Берись за работу, приятель. До обеда мы должны раздеть еще двадцать мертвецов. Раз-два, следующий». Смысл бытия? Мы уже десять лет в заключении, и им еще не удалось нас сломить, ни физически, ни морально. Раз-два, следующий. Вот это парень закутался: две куртки, четыре рубашки, и все равно замерз. Смысл бытия? Мы еще живы, товарищ, и однажды, когда мы выйдем… Раз-два, следующий. Однажды, когда мы выйдем, товарищ, то позаботимся, чтобы ни одна гнусная система политических преступников не добилась массового уничтожения людей, не отнимала последнее имущество, золотые зубы и безмолвное право быть… трупами. Смысл бытия? Раз-два, товарищ, следующий…
Будучи стреляными лагерными воробьями, мы переделали известный шлягер «Это не может потрясти моряка…»[12] в «Это не может потрясти заключенного». Так мы выразили, какими закаленными стали, сколь толстый панцирь отрастили. С равнодушием противостояли мы опасностям лагерной жизни, жестокостям эсэсовцев и смерти. Почти ко всему этому мы потеряли уважение. Не было ничего, что могло бы нас потрясти. Приказано ли было стоять на аппельплаце, отправиться в бункер, висеть на дереве – на нас это едва ли еще как-то влияло. В крайнем случае мы говорили «не повезло». Мертвецы, больные, калеки, изможденные и истощенные от голода – какая нам разница? Они были частью повседневной жизни лагеря. И все же нашлось нечто, что еще могло потрясти нас, старых, закоренелых узников. Это был Малый лагерь. И даже сегодня, будучи вне стен того ада, мы произносим его название с долей страха. Малый лагерь был воплощением всех человеческих страданий. «Вся скорбь людей скопилась надо мною»[13], – стенает Фауст, стоя перед темницей Гретхен. Нашел бы Гёте подходящие слова, стой он перед темницей тысячи узников, там на вершине Эттерсберга? Ни в одном языке нельзя найти даже приблизительных слов, способных описать жуткие условия, которые царили в Малом лагере. А я вынужден об этом писать?..
