Составление списков по блокам поручили старостам, которые вместе с дневальными и писарями блоков решали, кого отдать. В этап назначали наиболее ослабевших. Человеческий мусор, который сгребали в кучу. Скажи тогда кто-нибудь старосте «Эй, ты что делаешь? Ты же одних полумертвых собираешь», то он бы ответил с удивлением «А нам что с ними делать?»
Безжалостный закон самозащиты вершил печальный отбор беднейших среди бедных. Хорошие – в горшочек, поплоше, те в…
Тягостное молчание повисло между лагерным старостой и его помощником. Прёлль стоял возле Кремера, который, склонившись, сидел за столом и изучал представленный ему список. Время от времени он поглядывал снизу вверх на Прёлля и морщил лоб. Оба молчали, но, по-видимому, думали об одном и том же. У Прёлля дрогнули губы в горестной улыбке.
– Опять посылаем в путь тысячу трупов…
Кремер положил локти на стол, сплел пальцы и долго разглядывал их, выпятив губу.
– Иногда я думаю, – тихо заговорил он наконец, – иногда я думаю, как же мы дьявольски очерствели.
Прёлль мысленно согласился с ним, но все-таки переспросил:
– Мы? Кого ты имеешь в виду?
– Нас! – безжалостно ответил Кремер и поднялся.
Он подошел к окну, засунул руки в карманы и стал смотреть на просторный аппельплац. В конце его, у ворот, вытянулось здание комендатуры с башней. На плоской крыше здания было установлено двенадцать гигантских прожекторов. Утром и вечером, когда лагерь выстраивался, они извергали на плац беспощадный свет и сверкающими саблями полосовали усталые лица. Вокруг башни – мостки, на которых в это холодное мартовское утро топали часовые. Тяжелый пулемет высунул через перила мостков свое вынюхивающее рыльце.
Заключенные в одиночку, парами или группами двигались по аппельплацу взад и вперед, выходили за ворота или входили в лагерь. Стоя навытяжку, с шапкой в руке, они отмечались у окошка вахты. Дежурный блокфюрер пропускал их. Сегодня он опять был не в духе – орал на заключенных, одних угощал пинками, других – кулаком по шее.
Кремер смотрел на это безучастно. Ежедневная рутина. Он думал о поручении, которое было ему совсем не по душе. Зачем столько возни с ребенком? Чтобы избежать опасности? Из-за ребенка? Исключено! Нет, тут что-то связано с Гефелем. Но что? Если бы знать, тогда ребенка, пожалуй, можно было бы… Какого черта Бохов скрытничает!.. Из-за него как слепой. Ничего не знаешь… «Не спрашивай! Делай, что я сказал. Того требует дело партии».
Кремер нахмурился. Дело партии требует, чтобы он отправил ребенка на верную смерть? Берген-Бельзен… Кто туда попадает… Он стоял, прислонившись плечом к оконному переплету. С досадой он стукнул кулаком по раме.
– Что с тобой? – услышал он голос Прёлля.
Вздрогнув, Кремер обернулся.
– Ничего, – сухо ответил он.
Прёлль догадывался, что Кремер думает о судьбе тех, кого перевозят, и ему захотел утешить его:
– Это будет последний этап. Может, американцы перехватят его.
Кремер молча кивнул и возвратил Прёллю список.
– Да, вот что еще. Сделай так, чтобы поляки, прибывшие вчера, – понимаешь? – попали в этап…
В канцелярии склада вокруг Янковского толпились заключенные, работавшие в вещевой команде. Пиппиг сунул ему в карман пайку хлеба. Янковский украдкой отщипывал от нее кусочки и отправлял в рот. Он почему-то стеснялся показать, что голоден.
– Жуй хорошенько, старина, – подбадривал его Пиппиг. – Сегодня у нас клецки с хреном.
И с этими словами он поставил перед ним кружку кофе. Янковский благодарно улыбнулся Пиппигу. Гефель, сидевший напротив, дал тому доесть, а затем Кропинский выступил в роли переводчика. Оба поляка поговорили между собой, и Кропинский сообщил:
– Он сказать, что он не отец ребенку. Отец мертвый, и мать тоже, в Освенцим, в газовая камера. Он сказать, ребенок имел три месяца, когда с отец и мать приехал из варшавский гетто в лагерь Освенцим. Он сказать, эсэс делали все дети мертвый. Этот маленький он прятать.
Янковский перебил переводчика и торопливо начал ему что-то объяснять. Кропинский перевел:
– Он сказать, ребенок не знать, что такое люди. Он только знать, что есть эсэс и что есть заключенный. Маленький очень хорошо знать, когда приходит эсэс, и прятаться, он всегда совсем тихо.
Кропинский умолк. Молчали и другие, опустив головы. Янковский с тревогой обвел их взглядом. Гефель положил руку на плечо поляка, и тот ласково улыбнулся: его поняли правильно.
– Мариан, – обратился Гефель к Кропинскому. – Спроси его, как зовут мальчугана.
Кропинский передал вопрос.
– Ребенок звать Стефан Цилиак, а отец ребенок был адвокат в Варшава, – перевел он ответ.
Гефель с глубоким сочувствием поглядел на тщедушного человечка, которому, наверно, было уже далеко за пятьдесят.
