стиля обязательно находятся в движении, отражают собою всегдашнюю борьбу старого и
нового. Поэтому наступает момент, когда стандарт перестает удовлетворять
художественное сознание и, оставаясь непреложной особенностью эпоса, постепенно все
больше и больше начинает дополняться чертами оригинальности, индивидуальности и
неожиданной художественной новизны. Эпический стандарт остается только костяком и
перестает характеризовать собою эпическое произведение в исчерпывающем виде. Ни в
каком случае невозможно отбрасывать у Гомера его постоянные и резко выраженные
методы традиционных стандартов, ибо без них нет строгого эпоса. Но невозможно также
игнорировать и
традиционный стандарт и в конце концов перекрывают его совсем нестандартными
изображениями.
Укажем прежде всего на то, что даже и те внешние приемы поэтической техники,
которые в консервативной науке всегда приводятся как образец эпического стандарта,
даже и они вовсе [157] не являются у Гомера такими уж твердыми и механическими
приемами, которыми певец пользовался бы совершенно независимо от содержания
воспеваемых им предметов, В этом отношении современная наука о Гомере резко
отличается от прежних механистических представлений о методах эпической техники.
Возьмем такой, казалось бы, несомненно эпический стандарт, как метод повторений.
Еще С. П. Шестаков в своей книге «Повторения у Гомера по книге Martin Goldschmidt»,
Казань, 1903 ограничивается формалистической классификацией гомеровских повторений
и совсем не подозревает их колоссальной, нисколько не стандартной роли в поэтической
ткани поэм Гомера. Приведем рассуждения современного исследователя Гомера Дж.
Кельхоуна из его работы «Гомеровские повторения».16)
Дж. Кельхоун считает, что искусство Гомера целиком было рассчитано на
слушателей и должно было производить на них впечатление музыкального произведения,
в котором повторяются определенные выражениями помогают запоминанию эпических
тем. Традиционные кратчайшие формулы и повторения одного стиха ничем не отличаются
от соответствующих приемов в целых группах стихов. На примерах автор доказывает, что
свободное употребление этих формул и повторений в соединении с сознательной техникой
поэта создает вполне определенный эстетический эффект. Автор считает, что надо
отбросить все попытки резко разделять оригинальные места в тексте Гомера и вторичные,
поскольку здесь большое значение имеет субъективный критерий. Далее, нельзя больше
следовать теории ненужных или лишних стихов. Надо принимать во внимание
целенаправленность группы стихов, оттенки в употреблении повторений. Места, в
которых встречаются отдельные повторения, или группы повторений нельзя принимать за
испорченные, но их следует изучать каждый раз в новом контексте. Иной раз эти
повторения, обычно применяемые к определенному лицу, дополняют его характеристику и
приучают слушателя именно к данному герою или к данной ситуации.
Например, когда в «Илиаде» (V, 562) Гомер говорит о Менелае: «Выступил он из
рядов, облеченный сияющей медью» и повторяет в других местах этот стих, то слушатель
как бы видит сразу мощного воина, готового броситься на врага или помочь своему
товарищу. Эта формула всегда подготавливает слушателя к самому описанию поединка
или сражения.
Когда в «Илиаде» (IV, 74) и во многих других местах Гомер говорит: «Бросилась
быстро Афина с высокой вершины Олимпа», перед слушателем сразу возникает образ
божества, которое карает человека или приходит ему на помощь. [158]
В зависимости от контекста одно и то же повторение имеет особый смысл. Так, когда
в «Илиаде» (I, 333) глашатаи Агамемнона, пришедшие за Бризеидой, смущенно стоят
перед Ахиллом и молчат, «Их в своем сердце он понял и к посланным так обратился», т. е.
нашел слово привета для невиновных перед ним людей, исполнителей злой воли
Агамемнона. Но когда Зевс застает Геру и Афину за помощью ахейцам, и богини,
вернувшись, садятся в стороне и молчат, он (VIII, 446) «Мыслью в сердца их проник и так
обратился к богиням», т. е. со словами, полными чисто олимпийского сарказма. Даже
переводчик В. В. Вересаев, желая оттенить разный контекст, не переводит один и тот же
греческий стих одинаково, и получается, что Ахилл, сочувствуя глашатаям, «понял их в
своем сердце», а Зевс, разгневанный на богинь, «Мыслью в сердца их проник», т. е.
раскрыл козни Геры и Афины.
Таким образом, даже повторение одного стиха имеет всегда различную смысловую и
эмоциональную нагрузку, с которой необходимо считаться.
Очень интересен также вопрос о метафоре у Гомера, которую тоже обычно считают
